Крепы
Шрифт:
— Вы, наверное, от Антонины? — спросила я.
— От Антонины, точно! — сказала девочка, с огромным напряжением поправляя пилотку на своей голове. — Никак я не пойму, — сказала она, протягивая мне эти неприятные тюльпаны. — Ты какая? Ты не мертвая? Но ты и не из живых…
От цветов кругами расходился, наполняя комнату, знакомый запах. Это были тюльпаны.
— Цветы нужно дать понюхать старушке, — сказала девочка.
— Мы думаем, она этого не выдержит! — Девочка захихикала в кулак и чуть не уронила свою пилотку. — Будет лучше,
— Кому лучше? — спросила я.
— Нам сказали, что так будет лучше, — сообщил другой мальчик, кажется, тот, что двигал ботинками составного Германа.
— Кто сказал?.. Зачем это нужно? — я протянула руку, хотела взять букет, но тот легко отплыл назад, ускользнул.
— Хороший букетик! — похвасталась девица с пьяными глазами. — Три белых, два черных. Нюхнет старушенция, удивится, и — нет ее. Только кости закопать останется!
— Не получится у вас! — сказала я, копируя противные интонации девицы. — Не выйдет!
— Это почему же не выйдет?
В ту же минуту дверь открылась и вошла старуха. Псевдо-Герман покачнулся — по-моему, просто от движения воздуха, от сквозняка — и удержался на ногах только за счет стены. Цветы, висящие в воздухе, источали все более и более резкий запах. Стало совсем тихо — это остановились часы. Я резко приподнялась на постели, махнула рукой и выбила букет. Черные и белые тюльпаны рассыпались по одеялу.
— Зря! — зло сказала девчонка. — Пеняй на себя!
Не удержавшись, я состроила ей ехидную гримасу. Она задержалась в дверях, покачиваясь, повернулась и прошипела:
— Мы еще вернемся! Вернемся!
Мне и в голову не могло прийти, что эта банда нападет на стариков. Впрочем, полковник и Герда Максимовна прекрасно управились и без моей помощи.
Я поднялась с постели и смешала два букета. Тот, что собрала с одеяла, и тот, что стоял в вазе в гостиной. Соединившись, цветы почти полностью нейтрализовали друг друга. В комнате осталось всего ничего: легкий, островатый запах. От такого запаха живой человек мог, конечно, увидеть кое-что, обычно для него невидимое, но опасности для жизни уже никакой.
«Хорошие старики какие!» — думала я, снова опускаясь в постель и непроизвольно прислушиваясь к шепоту за стеной.
Кажется, этой ночью они занимались любовью.
VI
В первую очередь город поразил меня присутствием птиц. Размышляя о чужом чемодане, о платьях явно не моего размера, о моем паспорте с чужой фотографией и чужим именем, я, однако, прекрасно воспользовалась чужими деньгами. Старики еще спали, а я успела обежать ближайшие магазины и поглазеть на город. Это был очень грязный, очень большой город, неаккуратный. И здесь вообще не учитывались права мертвых — мертвых просто никто не видел на улицах, на них не обращали внимания, как будто их и не было вовсе. Правда, мертвых в городе было совсем немного.
Я накупила еды и не без нахального удовольствия накормила
После завтрака мы втроем громили кабинет Егора Кузьмича. Можно было этого не делать: в прелестных деревянных фигурках, которые мы с таким ожесточением теперь уничтожали, не было даже и тени опасности. Но у живых свои смешные страхи, и я могла их понять.
Живой букет и мертвый букет в сочетании неожиданно создали в квартире невероятную атмосферу свежести и счастья. По крайней мере, я так это воспринимала. Отбросив все слова Антонины — мне неприятно было даже вспоминать о ней, — я сосредоточилась на пережитом ночью. В какой-то момент, в ванной, улыбнувшись своему отражению в зеркале, я вдруг увидела, что из блестящего стекла на меня смотрит мужское лицо. То самое, что склонялось над постелью, будучи мною. Мне показалось, что, если удастся разобраться в этом, я смогу вспомнить о себе все.
— Кто ты? — спросила я, протягивая к этому лицу дрожащие пальцы.
Но видение держалось всего несколько секунд: оно расплылось, и на его месте оказалось мое собственное лицо. Там, где были карие, мягкие мужские глаза, оказались мои собственные карие глаза.
Очень хотелось повторить, но видение не возобновлялось.
А на следующее утро позвонил человек, назвавший себя Аланом Марковичем. Ужасный человек. Он, оказывается, был в командировке в нашем городе, и его просили написать отчет обо всем. Этот дурак согласился, и теперь я ему понадобилась в качестве живого вещественного доказательства.
Старуха, бедненькая, еще спала, когда мы ушли. Полковник тихо, как мог, запер наружную дверь. Он даже по лестнице спускался на цыпочках. Я хотела рассказать ему о ночных визитерах, желавших отравить Герду Максимовну, но почему-то не стала. Я подумала и приняла решение слушать, смотреть, запоминать, но никому ничего не предлагать. Впрочем, других вариантов у меня и не было.
Алан Маркович заказал пропуска заранее. Он со своим докторским саквояжем выглядел довольно жалко. Теперь я узнала его. Именно он, именно этот человек предлагал выбросить меня из самолета.
В узких коридорах учреждения не было мертвых, но улыбчивые молодые люди, проверяющие документы и сидящие за регистрационными столами, не были и живыми. От них не исходило ни тепла, ни холода — скорее всего, это были роботы, современные куклы, в точности копирующие человека.
«Зачем такая роскошь — это же, наверно, безумно дорого? — подумала я. — Какой прок тратиться на механизм, когда можно посадить человека или мертвеца?»
Немного позже я сообразила, конечно, что ни живой, ни мертвый не обеспечат нужной степени секретности. Люди есть люди, надежности никакой, а механизм, он, во-первых, абсолютно послушен, а во-вторых, ничего не помнит.