Крещатик № 91 (2021)

28 января исполняется 75 лет со дня рождения Владимира Алейникова, выдающегося русского поэта, прозаика, переводчика, художника, бессменного автора журнала «Крещатик».

В 1965 году, будучи студентом истфака МГУ, Владимир Алейников вместе с Леонидом Губановым основал литературную группу СМОГ, которая стала существенной вехой в развитии советского андеграунда того времени и во многом повлияла на поэтов следующих поколений.

После успешных выступлений СМОГа в Москве и публикаций на Западе Алейников был исключен из

университета. Впоследствии был восстановлен, однако его тексты не публиковались в СССР официально, а издавались исключительно в самиздате.

Скитаясь по стране, соглашаясь на первую подвернувшуюся работу, он продолжал активно заниматься творчеством, сочинял детские стихи и переводил поэзию народов СССР. Первая книга стихов Владимира Алейникова вышла в 1987 году.

С тех пор у него вышло бессчетное количество книг стихов и прозы, он награжден множеством наград и отмечен известными литературными премиями. В 2017 году в издательстве «Рипол Классик» вышло восьмитомное собрание его сочинений. С 1991 года поэт постоянно живет в Москве и Коктебеле.

Редакционная коллегия «Крещатика» от всего сердца поздравляет юбиляра.

Многая и благая лета, Владимир Дмитриевич!

Редакция международного литературного журнала «Крещатик» Сначала медвежонка с обезьяной,Мохнатых, он укладывал в постель.Потом, костыль отставив деревянный,Ложился сам. Всё видится досель.Его игрушки – милая причуда.Был строг и горек величавый стих.Но всё же он людей любил, покудаОстаток детства сохранялся в них.В нём этот сгусток не перемололи.Всё не взрослел. Должно быть, потому,По святости, и смерть во сне, без боли,Завидная, дарована ему.Ну, что ещё? Пред зорким агитпропомСтоял, робея, трогательно прост.А иногда возился с телескопом.Теперь его ищу я среди звезд. Бегущему, бредущему пустыней,Вдыхающему жертвенника дымОресту нет спасенья от эринний,И всё язвят, и гонятся за ним.Становятся с годами только строжеИ разрушают временный приют,И охлаждают на любовном ложе,И даже оглянуться не дают.Вот – первый Гамлет и цена поступка.Уже грызут, за горло ухватив!А там сомненья и судьбе уступка,И гордый Шостаковича мотив. Возможный срок установить стремишься,Симптомы изучаешь, не спеша.Склоняешься над ослабевшей мышцей.Меж тем наружу просится душа.Пока она ещё не отлетела,Декарта хладнокровный ученик,Ты наблюдаешь умиранье тела,С пришедшим шутишь и ведёшь дневник.Ты тем врачам сродни, что прививалиСебе холеру, оспу и чуму.И жизнь – болезнь, излечится едва ли…Я так дивлюсь упрямству твоему!Завидую, естествоиспытатель,Твоей

сноровке жесткой и судьбе,И полагаю, давний мой приятель,Ещё продлится опыт на себе. Но что есть истина? Ответа не даётИ побродяжка в голубом хитоне,А между тем, беснуется народ,Потеют прокуратора ладони.Вот руки он умыл, и сам душой не здесь,А там, где, осенен зарею золотою,Сияет вечный Рим. И христианство – смесьСемитской жалости с арийской прямотою.Ну, а сейчас визит к Сатанаилу.Он постарел, однако, и емуС Творцом уже бороться не под силуИ холодно на даче одному.Поскольку я ещё чего-то стою,И вся душа не спалена дотла, —Согрет его угрюмой добротою,Забвеньем причиненного мне зла. Становится необходима,И, хоть «святой» её зови,Наглеет, не проходит мимо,Царит в душе, живёт в крови.И одиночество – не отдых,Лжёшь и себе, что ни скажи!Лишь иногда, в больших невзгодах,Освобождаешься от лжи.А не уходит, льнёт к порогу,Ждёт, жадно вслушиваясь в тишь,Что вновь покличешь на подмогу,Но ты страдаешь и молчишь. Ну, вот, из расы низшей —Хохдойча торжество.Немецкой речи НицшеУчился у него.И снежный Север искрист,И нежен Иордан,И элегантный выкрестВам в наказанье дан.Вдруг ветер от ЛиванаНа рейнский звукорядДохнёт благоуханно,И пальмы шелестят.Как царский гнев смиряли струны,Припоминал, касаясь струн,Былой арфист и пращник юный,Седой пред Господом плясун.И сын был тоже музыкален,Он хорами наполнил храм.Еще из пепла и развалинОни взывали к небесам.Но времени поток немалыйВ каком-то бытии второмКимвалы превратил в цимбалы,Лихим припевом сделал гром.На конкурсах рыдали скрипки,И, бодр и затаенно сир,Заветной арфы отзвук зыбкийВливался в лагерный ревир. Бакунин. Не было с ним сладу.Когда в Саксонии он жил,На дрезденскую баррикадуПоднять Мадонну предложил.И в Богоматерь РафаэляПослав ядро, примкнув штыкиИ в лики ангельские целя,Пошли бы прусские стрелки.Она бы в грохоте обстрелаНа битый мрамор и гранит,На мировой пожар смотрела,Как, может быть, сейчас глядит.