Крещендо

Лэм Шарлотта

У него дернулся рот:

— Да, немного.

— Поиграй мне, когда мы вернемся, — сказала она с энтузиазмом.

— Нет уж, мне бы не хотелось. У меня совершенно другой уровень, — сказал он, словно отрезал.

Она поймала его руку, положила себе на ладонь и стала изучать ее поверхность со спутанными венами и сильные удлиненные пальцы.

— Какая мощная рука!

— Уж не гадалка ли ты? — спросил он насмешливо.

Марина рассмеялась и перевернула его кисть ладонью кверху. Она оказалась гладкой и белой, а линии на

ней глубокие и ясные.

— Хорошая линия жизни, а линия сердца короткая. Зато линия ума чрезвычайно ярко выражена.

— Очень хитро закручено! Что же ты не просишь позолотить ручку? — усмехнулся Гедеон.

— Всякое даяние будет воспринято с благодарностью, — отпарировала она.

Он достал из кармана монетку в пять пенсов и положил ей в руку:

— Спасибо тебе, цыганочка.

Марина попробовала монетку на зуб:

— Не слишком щедро, ну да ладно. Я куплю себе новый хрустальный шар для гаданий.

— Слишком поздно! Ты уже встретила таинственного смуглого незнакомца. Она взглянула на него сквозь ресницы:

— А разве ты незнакомец?

Гедеон не мог оторвать глаз от дерзкого овала ее щеки, от слабой улыбки на маленьких розовых губах.

— Да, разве я незнакомец? — прошептал он. Хруст травы совсем рядом прервал возникшее между ними влечение. Они вздрогнули и, обернувшись, увидели удивленные влажные глаза овцы, которая смотрела на них из-за камня. Они рассмеялись, и овца в ужасе убежала, подпрыгивая.

Гедеон снова вытянулся и, лежа на боку, съел еще что-то, одновременно наблюдая за тем, как бегут тени по траве, растущей на склоне.

Марина съела немного салата и яблоко. Лицо у нее раскраснелось от солнца, ее разморило, и двигаться не хотелось. Хохлатая ворона слетела на землю и с жадностью следила за ними. В ожидании объедков она расхаживала туда-сюда, напоминая Гамлета на стенах замка Эльсинор. Гедеон положил кусок цыпленка на бумажную салфетку, и вдруг ворона прыгнула вперед, схватила кусок, хлопая крыльями, и улетела, утащив его в клюве.

Оба рассмеялись.

— Неужели она это съест? — спросила Марина, и Гедеон кивнул:

— Вороны хищники.

— Какой ужас!

— Разве ты не знала, что они крадут птенцов из гнезд?

— Наверное, знала, только никогда об этом не думала. Однажды, давно уже, Гранди сказал мне, что бабочки едят падаль. Мне было противно, потому что они выглядят такими чистыми, воздушными, а едят гнилье. — Ее передернуло. — Это заставило меня посмотреть на них совсем по-другому.

— Да, жизнь сложнее, чем кажется, — согласился Гедеон.

Он лежал на спине, сцепив руки за головой, и смотрел в небо. Глаза его закрылись, и Марина увидела, как разгладились, смягчились резкие черты. Линии рта обмякли, стали нежнее. Скулы, сведенные непонятным напряжением, расслабились. Гедеон выглядел сейчас мягким, уязвимым, рот красиво изогнулся, под тяжелыми веками потух блеск умных черных глаз. Ресницы черными дугами лежали на

щеках.

Она старалась не потревожить его сон. Немного выше того места, где они расположились, несколько овец стали с шумом щипать короткую траву. Чайки летали в синем небе над деревней внизу, их белые крылья напоминали серпы. Море сверкало на солнце, голубые волны сливались с маревом, окутывающим все пространство до горизонта.

Гедеон всхрапнул, ресницы его задрожали. Она склонилась над ним и поняла, что он пробуждается. Гедеон открыл глаза и увидел ее. Марина улыбнулась, тонкий локон ее серебристо-белых, мягких волос упал на него.

Он лениво поднял к нему руку.

— Лунный луч, — сказал он хрипловато.

— Ты очень крепко уснул.

— Неловко вышло! Извини.

— Не надо извиняться. Мне не было скучно, я была не одна.

Гедеон приподнял бровь.

Марина взглянула на овец, потом на чаек.

— Вокруг всегда есть кто-то. Надо только приглядеться.

Он снова улыбнулся, на этот раз мягко:

— Как, например, Эмма и Мэг?

Марина широко распахнула глаза, блеснувшие живой голубизной:

— Как ты узнал об этом?

— Твой дед сказал, — ответил он после короткой заминки.

И она снова подумала, неужели все эти странные переглядывания и непонятные паузы просто плод ее фантазии. Он же сказал, что у нее богатое воображение.

Марина взглянула на солнце.

— Мне кажется, пора отправляться домой, Гранди будет волноваться, куда мы пропали.

Она встала, и Гедеон лениво протянул ей руку. Она засмеялась и потянула, и вот он стоит радом, глядя сверху вниз:

— Ты порозовела, солнце обожгло кожу.

— Моя бедная кожа, — простонала она. — Мне и минуты нельзя побыть на солнце, я тут же делаюсь как вареный рак.

— Сегодня не как рак, а как нежно-розовая семга.

— Вот спасибо, — засмеялась она. — Ты меня утешил.

— Я обожаю семгу, — и он поцеловал ее в щеку.

Идти вниз было куда легче, чем в гору, однако потребовалось полчаса, чтобы добраться до деревни. Миссис Робинсон вышла им навстречу с газетой для Гранди. Марина улыбалась, выслушивая поток новостей, и, когда почувствовала, что можно уйти, не обидев собеседницы, она еще раз улыбнулась и сказала, что им нужно торопиться.

На пути к дому Гедеон заметил с усмешкой:

— Зачем здесь нужны газеты? Миссис Робинсон сообщает все новости бесплатно.

— По-настоящему интересных новостей в газетах не печатают. Когда миссис Дудек заперла своего мужа в угольном подвале, ни одна газета не сообщила об этом. А мы все знали. А разве найдется газета, которая напечатает про то, что отец третьего ребенка у Смитов совсем не мистер Смит, а молочник?

— Боже мой! А как она об этом узнает?

— Бог знает. Это или предположение, или чистая выдумка, а может, на эту мысль ее натолкнуло то, что у бедного малыша и у молочника рыжие волосы.