Крест
Шрифт:
Если только не счастлив ответной любовью.
А Леонид был уже озаренно счастлив одной только верой в Лялину улыбку и не желал потерять, расстаться с "обузой" - без влюбленности неполнокровно писались стихи и проза, не расцветала метафора, не сверкал радужной многогранностью кристалл образа, не сплетались в узор нити сюжета.
Отболев, Леонид летел на работу. Ля-ля-ля, пела душа, Ля-ля, пела любовь. В автобусе Леонид увидел через плечо соседа заглавие рассказа из детской книжки - "Счастливый ослик". Это про меня, усмехнулся он.
Леонид свернул на аллейку, ведущую в глубь квартала,
– На работу не хочется...
– вздохнула Ляля.
Леонид посмотрел ей в глаза - так рядом и свернул во двор ближайшего дома. Скамейка словно ждала их.
Леонид, не помня, с чего-то начал, признание состоялось.
Про невыносимую легкость "обузы", про фантазии "Пейзажа", про пустоту одиночества, если не любишь, про озаренность, если любишь...
Ляля не отодвинулась, не оттолкнула:
– Мне бы ваши заботы, Леонид Николаевич. Да по-моему не было ни одного мужика в нашем институте, кто бы не признавался мне в любви. Да и я не деревянная, как вы заметили. Женщина я, Леонид Николаевич, и счастья мне хочется, также, как и всем, понимаете. Не получается, не выходит. Может, потому, что живу с родителями в Одинцово. Загород. Две комнаты в трехкомнатной квартире. Куда мне деваться, посоветуйте, а? Господи, как же мне хочется иметь свой дом! И чтобы не ходить на работу. Готовила бы что-то вкусненькое, это я умею, смотрела бы телесериал про просто Марию, кормила бы живность свою - кошку, пару попугайчиков, ждала бы мужа и ребенка... Такая вот любовь...
Такой вот пейзаж со счастливым осликом, растерянно подумал Леонид.
Глава десятая
Время для Леонида замерло и потеряло свое измерение в своей протяженности. Вставало солнце, налетал ветер, шел дождь, спускалась ночь, но наяву и во сне - неизменным оставалось полновесное ощущение тяжести неразделенной "обузы". Некому утешить безутешного, подвластно это только той, от кого так и веет холодком равнодушия. Ах, Ляля, Ляля... А Ляля по-летнему цвела в открытых платьях...
Случился опять праздник - день рождения Николая. Отмечали по-купечески широко и обильно. Тосты... Песни... Танцы... И в какой-то момент Леонид и Ляля, выйдя покурить, остались вдвоем на лестничной площадке. Не удержался Леонид:
– Ляленька, как вижу тебя, сердце обрывается... Любишь - и жизнь другая...
– Да бросьте вы придумывать, Леонид Николаевич! Что я, не знаю... Как пришло, так и уйдет...
Ляля говорила, Леонид слушал ее молча, но мысленно вел с ней свой диалог:
"А может прав был трубадур Арнаут де Марейль - не думаю, что любовь может быть разделена, ибо, если она будет разделена, должно быть изменено ее имя..."
– Помогли бы лучше. Вот Серпилина говорит, что денег у ассоциации почти нет, Николай Николаевич штаты сокращать собрался, с меня и начнет, вы бы поговорили с ним по-братски...
"Ну, это еще неизвестно, кого первого..."
– Еще слышала я американец приезжает, совместную компанию с ним организуете...
"И откуда они все знают, ведь об американце Николай
– Вот и взяли бы меня... За доллары. Только, чтобы на работу раза два-три в неделю ходить...
"Не любит работать. Не хочет. Как моя дочка... Да она и впрямь в дочки мне годится... Другое поколение... Уж лучше желать то, что имеешь, чем иметь то, что желаешь. Вот Галя Уткина - опять потолстела. Для нее время измеряется килограммами - не месяц минул, а три килограмма назад..."
– Жизнь другая, говорите?.. Да не другая она, такая же, только все хуже с каждым днем. А тут еще лезут разные, на Красной площади концерты устраивают, как жить советуют. Целовались бы со своим Западом...
Ненависть увидел Леонид в глазах своей любимой. И такое же выражение лица, как у жены Тани. Брезгливо-усталое.
"Все вам плохо, все не так... Ненавидишь, когда не любишь.."
И что-то случилось, произошло, что-то умерло, когда Леонид незаметно для себя соединил Лялю и Татьяну Алексеевну, что было ранее никак невозможно...
Глава одинадцатая
У Николая, действительно, объявился "друг" из Америки.
Светлый костюм, пестрый галстук, такой же платочек уголком из верхнего кармашка пиджака, массивный золотой перстень на левом мизинце.
– Спасибо вам, Николай Николаевич. Вери мач, как говорят американы. Если бы не вы, что бы я сейчас делал, вы знаете? Что-нибудь, конечно, делал, Алик Коган не может без дела, уж так у него голова устроена. Это вы должны хорошо знать и помнить, когда я работал на вас в лаборатории, скажите своему брату, кто был ваш мозговой трест? Ну, хорошо, хорошо, был еще Свиридов, кстати, где он сейчас?
– Ушел. В концерн "Металлтехпром", - ответил Николай.
– Большому кораблю... Вы дадите мне его телефон? Спасибо... О чем это я? Да, именно вы тогда на парткоме дали мне характеристику на выезд в Израиль, а ведь не хотели... Понимаю, указание оттуда, да?.. И характеристика была хуже некуда, но дали же! Я еще обещал тогда всему партбюро приглашение прислать в Израиль, помните, как они побледнели? Не прислал... Правильно сделал, чего интересного им на моей исторической родине? Мне тоже там не понравилось. Вот Штаты, это простор, хотя все далеко не так просто, доложу я вам. Устроился работать на фирму. Присмотрелся, работать можно, да, по моей проектно-конструкторской части. Уж в этом я понимаю. Через полгода - случай, начальник мой вернулся с обеда, я не ходил, экономил, жил впроголодь, снял комнату да матрас какой-то нашел на помойке. Видит он, что я решил сложную головоломку в журнальчике и предложил мне подумать, как сократить процесс подготовки комплекта технической документации для заказчика.
– Вы же и здесь давали какое-то предложение, - вспомнил Николай.
– Вот-вот, - обрадовался Коган.
– Три месяца сидел вечерами, делал расчеты и получил-таки схему, по которой отпадала необходимость в емкой по времени и затратам части нашей работы без ущерба для качества заказа. Наша фирма сразу вырвалась вперед, мы стали все делать в полтора раза быстрее, чем другие, недурно, а? Кроме того, двоих уволили, опять экономия. Мне выплатили приличную премию, обещали повышение, но я ушел. Стал играть на бирже.