Крест

Владимиров Виталий

Разопрели чистой испаринкой, а после первой и вовсе стало освобожденно.

Хорошая баня красна не только паром, не только чаркой, но и мужской застольной беседой, где к месту и "соленый" анекдот, и охотничья байка. Николай видел, что гостю по вкусу и пар, и компания, он радовался этому, а с чего начать разговор не подумал. О делах? Это только для четырех ушей, с глазу на глаз: ты мне подкинь металла, а я уж в долгу не останусь. Про дико растущие цены? Про очередную схватку президента и спикера? Опасно, да и не к месту.

А кому перемывают кости два начальника при встрече? Конечно, своим подчиненным.

И Николай, хрустя капустой, подмигнул гостю, кивнул на Леонида и иронически-дружелюбным тоном начал скалиться:

– Глянь-ка, Иван Степаныч, крест нацепил... А сам некрещеный. Это все равно, что взносы платить, а в партию не вступить...

Даже не обиду, а остро, с вязкой горечью Леонид ощутил вечную, изначальную разницу шириной в пропасть с единокровным, единоутробным братом своим. Или таков постулат твоего и каждого бытия - быть одиноким даже с братом своим?

Утром Николай сделал то, что Леонид никогда себе не позволил бы: вызвать брата, как начальник подчиненного, и сказать прямым намеком увольняться пора... Может, потому, что Леонид сам никогда начальником не был?

Начальниками не рождаются, начальниками становятся и Леонид понимал, что дело тут совсем в ином. Леонид явился на свет с даром ощущать ритм и звукальность слова, видеть образы и цветные сны, слышать музыку и гармонию светил. Он долго жил, не подозревая о своих особенностях и наивно полагая, что его мироощущения - одинаковый удел всех, что всякому дано то, что ему было ниспослано, просто у других не случилось, не вспыхнуло ярким светом самосожжения. И Коляныч, брат, по разумению Леонида должен быть осенен, если не поэтическими, то способностями ученого-мыслителя или иными какими.

С годами Леонид понял, что судьба совсем не по-братски разделила таланты меж Леонидом и Николаем, что ж тут поделаешь, но именно это, по разумению Леонида, служило причиной глубокого внутреннего расхождения родных по крови, но не по духу людей.

Николай никогда не интересовался творчеством брата, не спрашивал, что пишешь, брат Пушкин, не помогал в мытарствах Леонида по редакциям и издательствам. Как будто отсутствовала, не существовала в пространстве братских душ сфера этих взаимоотношений.

И никогда в жизни Леонид не разговаривал с братом о Боге.

Чуждо это было Николаю. Кто Бог партийному вождю почтового щика? И где его храм?..

А Николая словно понесло и не мог он остановиться:

– Вот есть же люди, Иван Степаныч, понять их не могу, с двойным дном что ли, ненадежные, снаружи одни, внутри другие. Или поэты все такие?..

Враз обрывался суетливый клекот

и застывали, тихли звери

играл на клавесине Моцарт.

Молчал Сальери.

Иван Степанович посмотрел на Леонида.

– Издаетесь?

– Сборник...
– тягостно отозвался Леонид.

–

Представляю себе...
– сказал Иван Степанович.

Гость не закончил, повисла пауза, которая словно обнажила и без того голого Николая - бестактность его слов, его поступка. Так показалось Леониду.

Петухов с Голубовичем иначе восприняли ситуацию. "Князь" профессионально споро разлил очередную и, как обычно, Гостю и шефу на малость, но побольше. Петухов же поднял свой стакан торжественно, как тамада в застолье:

– Я спросил у мудрейшего: "Что ты извлек из своих манускриптов?" Мудрейший изрек: "Счастлив тот, кто в объятьях красавицы нежной по ночам от премудрости книжной далек!"

– Хайям?
– улыбнулся Гость.

– Вот это стихи!
– натужно весело восхитился Николай.
– Вот это поэзия!
– победоносно глянул он на Леонида.
– Налей-ка водички Иван Степанычу, запить, - указал он Голубовичу.

– Вода не утоляет жажды - я помню пил ее однажды, - неожиданно прорезался голос у Голубовича.

Рассмеялись, выпили, напряженный момент миновал, но терпкий привкус горечи не покидал Леонида - и водка казалась некрепкой, и закуска невкусной. Его настроение усугубил Иван Степанович:

– Большая разница у вас с братом?
– имея ввиду возраст, спросил он Леонида, когда они остались наедине в парной.

– Разница?... Смотря в чем...

– И то верно, - деликатно согласился Гость.

Глава шестая

То траурен, как дух погоста,

то отрешен, как инок в вере,

смеялся, озаряясь, Моцарт.

Мрачнел Сальери.

Одеяло тяжелое, ватный слон, давит и душно, душно. Веки опущены, а глаза не спят, по черному мечутся красные иероглифы, они складываются в строчки письма.

Брату.

"Прочти это не при всех... Ни при ком... Один на один..."

Леонид перестал ощущать тяжесть одеяла и вроде бы успокоился - вот и найден выход, он напишет письмо Николаю, тот прочтет и поймет...

"Говорю сгоряча, после бани все-таки. Иван Степанович, чужой человек, но он-то и стал для меня зеркалом происходящего, его глазами я увидел нас с тобой со стороны..."

А дальше где найти те единственные слова, чтобы разом объяли переживаемое годами, какие доводы привести...

"Откуда в тебе такая душевная черствость? Крестик мой - мой крест и ничей больше. Его коснуться - осквернить святое, в глубине души спрятанное. Он света не знает иного, кроме Божьего..."

И опять воспаленно вспыхнула, взметнулась обида и сожгла в дым, обессилила слова изреченные, ставшие ложью... Уже не письмо, а жаркий спор-монолог терзал Леонида в ночи. Он поначалу, как казалось ему, спокойно и рассудительно убеждал Николая, а потом распалялся и разом все обрывалось - ответа не было и не могло быть. Леонид переворачивался на другой бок и снова возникало...