Крест
Шрифт:
Господин Сигюрд стал еще сильнее корчиться и еще отчаяннее заскреб в затылке.
– Это, кажется, считается оскорблением, которое не может быть искуплено пеней, – сказал он тихо. – Я не очень сведущ в этих делах…
Кристин молчала. Тогда господин Сигюрд опять заговорил с мольбой в голосе:
– Гэуте сказал… Он полагает, что ты с любовью встретишь их… Он говорил, ты ведь еще не настолько старая женщина, чтобы забыть… Ну, он хотел сказать, что ты ведь добилась того супруга, которого сама желала, понимаешь?
Кристин кивнула.
– Она самое красивое дитя, какое я когда-либо видел, – сказал. Сигюрд искренне. Глаза его увлажнились. – Дурно, что дьявол соблазнил Гэуте на столь бесчестный поступок… Но ты ведь все-таки приветливо встретишь этих двух бедных детей? Кристин снова кивнула.
Все вокруг казалось неприютным
Кристин была поражена, когда девушка подняла к ней свое лицо – такое белое и прелестное под насквозь промокшим от дождя капюшоном. Она была совсем юная – и маленькая, словно ребенок. Тут приезжая сказала:
– Я не жду от вас радушного приема, мать Гэуте, но теперь все двери закрыты передо мной, кроме этой. И если вы, госпожа, пожелаете терпеть меня здесь, в усадьбе, то я всегда буду помнить, что пришла сюда без чести и имущества, но с желанием служить вам и Гэуте, господину моему…
Кристин взяла девушку за руки и, даже не успев как следует осознать свои слова, сказала:
– Пусть бог простит моему сыну то, в чем он погрешил пред тобою, красивое мое дитя… Войди же, Юфрид… И да поможет господь вам обоим так же, как я буду помогать тебе, чем только
смогу.
В тот же миг ей показалось, что она проявила слишком уж большое радушие к этой женщине, которой она совсем не знала. Но вот Юфрид сняла с себя верхнюю одежду. Ее зимнее платье из плотного бледно-голубого домотканого сукна насквозь промокло от дождя у подола и на плечах, где влага пропиталась сквозь плащ. Эта девушка, почти ребенок, держалась с каким-то кротким, печальным достоинством. Она очаровательно склоняла свою черноволосую головку, и две толстые черные как смоль косы опускались у нее ниже стана.
Кристин ласково взяла девушку за руку, подвела ее к скамье и усадила на самое теплое место около печи:
– Ты ведь, наверное, озябла?
Гэуте подошел к ним и горячо обнял мать:
– Матушка, пусть свершится все, что суждено. Приходилось ли вам когда-нибудь видеть девушку прекраснее Юфрид? Она должна была стать моей, чего бы мне это ни стоило… И вы ведь будете добры к ней, дорогая моя матушка?..
Очень хороша была Юфрид, дочь Хельге. Кристин не могла отвести от нее взор. Она была небольшого роста, широка в плечах и бедрах, но ладно и красиво сложена. Кожа у нее была такая нежная и чистая, что Юфрид казалась прекрасной, несмотря на свою крайнюю бледность. У нее были короткие и широкие черты лица, но округлые щеки и четкая линия подбородка придавали им особую привлекательность. А рот у нее был продолговатый, с узкими розовыми губами, из-за которых были видны ровные мелкие зубы, похожие на молочные зубки ребенка. Когда она поднимала тяжелые веки, то ее ясные серо-зеленые глаза сияли, словно звезды, под длинными черными ресницами. Черные волосы и светлые глаза – привлекательнее этого Кристин ничего не могла себе представить в человеке. Так думала она с тех самых пор, как впервые увидела Эрленда. И у большинства ее собственных красавцев сыновей тоже были светлые глаза при темных волосах.
Кристин подвела Юфрид к скамье для женщин и усадила ее рядом с собою. Она скромно и благопристойно сидела среди чужой для нее челяди, ела очень мало и вспыхивала чистым румянцем всякий раз, когда Гэуте во время трапезы поднимал кубок и пил за ее здоровье.
А он, сидя на почетном месте хозяина дома, весь светился гордостью и беспокойным счастьем. В честь возвращения сына Кристин в этот вечер устлала стол скатертью и поставила на него две восковые свечи в подсвечниках из позолоченной меди. Гэуте и господин Сигюрд то и дело пили здоровье
Под конец Гэуте вскочил с места, держа в руке рог с вином. «Как он хорош собою», – думала Кристин. И до чего похож на ее отца! Тот тоже выглядел так, когда бывал слегка навеселе. Он был такой же сияющий, жизнерадостный, окрыленный.
– Так уж вышло у меня и этой женщины, Юфрид, дочери Хельге, что сегодня мы пируем в честь нашего приезда домой, а свадьбу нашу мы сыграем после, ежели господь будет милостив. Тебя, Сигюрд, мы благодарим за твою родственную преданность, а вас, матушка, за то, что вы приняли нас так, как я того и ожидал, зная ваше верное материнское сердце. Мы, братья, часто говорили между собой, что вы кажетесь нам великодушнейшей из всех женщин и добрейшей из матерей. И потому я прошу вас оказать нам честь и самолично постлать наше брачное ложе как можно великолепнее и пышнее, чтобы я без стыда мог предложить Юфрид разделить его со мной. И еще я прошу вас сопровождать Юфрид в верхнюю горницу, чтобы она могла возлечь на брачную постель столь благопристойно, насколько это возможно. Ведь мать ее умерла, и здесь при ней нет никого из ее родственников…
Господин Сигюрд, который уже изрядно захмелел, вдруг разразился хохотом:
– Ведь вы же и в моем доме спали вместе в верхней горнице… А мне-то было невдомек…. Но я думал, раз вы до этого уже побывали в одной постели, то…
Гэуте высокомерно тряхнул золотистыми волосами:
– Да, родич… Но этой ночью Юфрид впервые будет спать в моих объятиях здесь в этой усадьбе, где она когда-нибудь станет хозяйкой, если господь пожелает. А вас, люди добрые, я прошу пить и веселиться нынче вечером. Теперь вы видели ту, что станет моей женой и хозяйкой Йорюндгорда; ею будет она или никакая другая женщина в мире, я клянусь в том своей христианской верой и господом нашим Иисусом. Я надеюсь, что все вы, и мужчины и женщины, станете почитать ее, а вы, мои верные ребята, поможете мне охранять и защищать ее, как подобает мужчинам.
Под громкие крики и шум, раздавшиеся сразу же после речи Гэуте, Кристин потихоньку встала из-за стола и шепотом велела Ингрид следовать за нею наверх.
Великолепная верхняя горница Лавранса, сына Бьёргюльфа, содержалась в страшном запустении все эти годы, пока здесь хозяйничали сыновья Эрленда. Кристин не желала жертвовать для небрежных юнцов ничем, кроме самого необходимого: грубого постельного белья и самой неприхотливой утвари. Она даже редко заставляла прибирать в горнице, потому что это был совершенно напрасный труд. Стоило только немного подмести здесь, как Гэуте и его друзья тотчас же снова наносили сюда сору и грязи. В горнице стоял укоренившийся запах мужчин, которые, воротившись с работы в лесу или в усадьбе, сразу же бросались в постель, грязные, насквозь пропахшие конюшней, кожами и мокрой псиной.
Теперь Кристин и служанка поспешно подмели здесь и привели все в порядок, как могли лучше. Хозяйка принесла тонкое постельное белье, покрывала и подушки, накурила можжевельником. Она поставила на маленький столик серебряный кубок с последним глотком вина, отыскавшимся в доме, пшеничные лепешки, восковую свечу в металлическом подсвечнике, а затем придвинула столик к кровати. Теперь в комнате стало так уютно, как только можно было сделать на скорую руку.
На дощатой стене, отделявшей горницу от чулана, висело оружие – тяжелый двуручный боевой меч Эрленда и меч поменьше, который он постоянно носил при себе. Здесь висели также плотничьи и дровяные топоры, и среди них все еще находились две секиры, когда-то принадлежавшие Ноккве и Бьёргюльфу. Были тут и два маленьких топорика, которыми юноши пользовались редко, так как считали их слишком легкими. Но при помощи этих топориков отец ее в былые дни столь искусно мастерил и вырезывал разные вещицы, что потом приходилось лишь самую малость подправлять их ножом и стамеской. Кристин вынесла топоры в чулан и спрятала их в сундук Эрленда, где уже лежали его окровавленная рубаха и секира, которая была у него в руке в тот момент, когда ему нанесли смертельную рану.