Креститель
Шрифт:
Собственно, в этом на долгие дни и стала заключаться война. Русские построили еще два навеса и поставили их вплотную рядом с первыми и терпеливо расковыривали прокаленную кладку, время от времени с помощью длинной кривой ложки поливая крыши водой. Греки тоже регулярно поливали навесы — но горящей смолой; скидывали сверху камни и горящие вязанки хвороста и жердей, стреляли по бегающим холопам.
Ратники неспешно сколотили из бревен десяток толстых щитов и ступеньками выставили их, подперев жердями от крайней избы до самых навесов. Теперь перемещаться к месту работ и обратно можно было короткими перескоками — греки просто не успевали выстрелить. Еще напротив ворот города, на безопасном удалении, постоянно
15
Согласно свидетельству архиепископа Иоанна об осаде византийского города Фессаломики в 597 г., славяне изготовили на месте 50 подобных камнеметов, которые, уходя, бросили, не считая особой ценностью.
Так и тянулись дни войны — бояре, постояв в сторожевом отряде, от нечего делать ходили к городу пострелять из луков, ездили с холопами в степь на охоту или вовсе отправлялись в горы, в лес. Олег, от которого не просили даже подобной простенькой службы, на вторую неделю снял повязку и купался, загорал, а вечерами отправлялся на княжий пир — пить вино, заедать мясом и сухофруктами, слушать разные сказки и небылицы, которыми со скуки развлекали друг друга и великого князя бояре, а потом вместе с Радулом и еще несколькими отправлялся спать в правое крыло княжеского шатра.
В конце третьей недели подошли ладьи, что отвозили в Киев пленников и добычу. С ними прибыли четыре тысячи варягов и припасы. Олег понял, что теперь Владимир сможет сидеть у стен Корсуня хоть до самой зимы.
Первое событие, что внесло хоть какое-то разнообразие в жизнь лагеря, случилось на тридцатый день осады. Уже после пира, отправившись спать, Олег внезапно почувствовал слабый нагрев креста. Встрепенувшись, он повел рукой в стороны и ощутил, что колдовское воздействие идет снаружи, от стены палатки.
— Сейчас сцапаем чародея… — Пытаясь ступать как можно тише, ведун вышел из правого крыла, бегом промчался до входного полога, развернулся. Услышав шум, кинулась от парусиновой стены какая-то темная фигура, но Олег в два прыжка нагнал лазутчика и, сбив с ног, уселся сверху. Выдернул нож и прижал к его горлу. Противник жалобно пискнул знакомым голосом, и Середин наклонился вперед, пытаясь разглядеть его лицо в слабом свете звезд.
— Рада, ты?
— Я, боярин.
— А чего
— Что за шум? Что тут случилось? — заворочались отдыхающие неподалеку ратники.
— Ничего, споткнулся я! — громко ответил Середин и убрал нож. — Ты чего тут делаешь? Только не ври! Я колдовство за версту чувствую.
— Я… Я приворотного порошка принесла…
— Чего?!
— П-порошка привор-ротного, — внезапно начала заикаться девушка. — З-знах-харь сказывал, б-ближе к т-тебе насыпать надоб-бно. Иначе п-подействует с-слаб-бо.
— Кого привораживаешь-то? — Олег спохватился и встал с девушки, помог ей подняться и слегка отряхнул. — Извини, что так. Не разобрал спросонок.
— Т-тебя, б-боярин…
— Меня? — осекся Середин. — Зачем?
— Т-ты и не смот-тришь совсем, — всхлипнула Рада. — Мимо ходишь, не замечаешь. Сколько раз рядом был, а ни слова не сказал. Я п-понимаю, чт-то холопка… Я н-не прошу ничего. Но хоть с-слово ласковое с-сказать…
Ее речь быстро превращалась в надрывный плач, и ведун закрутил головой: в палатку вести нельзя, там куча народу. Здесь тоже всё людьми завалено, головы уже поднимают.
— Не реви… — Он схватил Раду за руку и потащил к морю. — Не реви…
Просьба оказалась воспринята как намек, и девка завыла в голос:
— Лю-ю-юб ты мне-е… Лелио отрави-и-ил… Не смо-от-ришь.
— Да тише же ты, — остановившись, Олег обернулся, взял ее лицо в ладони, наклонился вперед, ткнулся кончиком носа в ее нос. — Ты видишь, я же здесь, рядом. Ну, так что?
Он коснулся губами ее соленых губ, и Рада наконец-то перестала скулить, вернувшись к тихим всхлипываниям. Ведун снова повлек ее за собой, подальше от отдыхающих воинов, на теплый после долгого дня прибрежный песок.
— Ну, и чего ты на меня наколдовала? — спросил он, когда они, миновав стражу, выбрались за частокол и их голоса уже никого не могли потревожить.
— Чтобы ты стремился ко мне, как голубь к голубке, как птенчик в гнездышко, как нитка к иголочке. Чтобы день и ночь видел пред собой губы мои сахарные, чтобы желал тела моего белого…
— Странно, — пробормотал Олег. — Я и вправду вижу перед собой твои сахарные губы.
Он наклонился к ней и снова поцеловал. Потом снова и снова, пока Рада наконец не перестала всхлипывать.
— Ну, ты как? Теперь всё хорошо? — отстранился он.
— Порошок-то как сильно действует, — в ответ пробормотала девушка и, потянув его за руку, опустилась на песок, откинулась па спину. — Губы сахарные и тело белое.
Чувствуя, как пульс с силой колотит в виски, а плоть напрягается до каменной твердости, Середин поддался и лег рядом. Сжал ладонью мягкую грудь, потом скользнул рукой вниз, нашел обнаженную ногу, потянул край платья наверх, одновременно целуя лицо и шею девушки. Рада тяжело дышала, закрыв глаза и закинув голову. Казалось, она не осознавала вокруг себя больше ничего, кроме его губ и пальцев, медленно продвигающихся по бедру вверх, уже ощущающих жесткие кудрявые волосы, горячую влагу. Олег понял, что если сейчас, немедленно не развяжет штаны — на них появится лишняя дыра. Он отдернул руку, быстро расстегнул ремень, откинул, схватился за кончик веревки, распустил узел, наполовину стащил порты.
— Ну… Где же ты… Где… — прикусив губу, тихо простонала девушка.
Молодой человек снова прильнул к ней, целуя, перекатился сверху, раздвинул ее ноги своими и… Ощутил на горле холодное острое лезвие.
— Ты просто оглох от удовольствия, русский… — Нажатие клинка вынудило его подняться. — Ну, теперь тя ждет много удовольствия.
Рада, почувствовав неладное, открыла глаза и замерла от ужаса — с поднятым подолом и распахнутым ртом.
— Бабу взять?
— Морока…
Промелькнул меч, опускаясь рукоятью ей на голову, и холопка упала обратно на песок.