Крестоносцы
Шрифт:
— Слава Иисусу Христу! — поздоровалась девушка.
— Во веки веков! — ответил, просияв, Збышко. — Вот и отлично! Мы собирались в Згожелицы ехать, а ты сама тут как тут!
И глаза его заблестели от радости. Всякий раз, когда Збышко видел её, на душе у него становилось так светло, словно он видел восходящее солнце.
А Ягенка, взглянув на растерянных баб с гребнями в руках, на лежавшую на скамье подле Збышка скребницу и на его растрепанную чуприну, залилась смехом.
— Ну и вихры, вот так вихры! — воскликнула она,
Збышко насупился.
— Мы собирались в Згожелицы ехать, — сказал он, — небось в Згожелицах тебе неловко было бы обижать гостя, а здесь можешь издеваться надо мной, сколько тебе угодно, что, впрочем, ты всегда охотно делаешь.
— Охотно делаю! — воскликнула девушка. — Всемогущий Боже! Да ведь я приехала позвать вас на ужин и не над тобой смеюсь, а над этими бабами. Небось я бы мигом справилась.
— И ты бы не справилась!
— А Яська кто причесывает?
— Ясько твой брат, — ответил Збышко.
— Это верно…
Но тут старый и искушенный Мацько решил прийти им на помощь.
— В шляхетских домах, — сказал он, — обстригут мальчику по седьмому году волосы, а потом, как они отрастут у него, их ему сестра завивает, а в зрелую пору это жена делает. Но есть такой обычай, что коли у рыцаря нет ни сестры, ни жены, то ему служат шляхетские девушки, даже вовсе чужие.
— Неужели есть такой обычай? — спросила, потупясь Ягенка.
— И не только в шляхетских домах, но и в замках, — да что там! — даже при королевском дворе, — ответил Мацько.
Затем он обратился к бабам:
— Ни на что вы не годитесь, ступайте-ка в людскую!
— Пусть они принесут мне горячей воды, — прибавила девушка.
Мацько вышел с бабами, будто бы для того, чтобы поторопить их, и через минуту прислал горячей воды, после чего молодые люди остались одни. Намочив полотенце, Ягенка стала обильно смачивать Збышку волосы, и когда вихры перестали торчать и влажные волосы упали на плечи, взяла гребень и села рядом с молодым рыцарем, чтобы продолжить работу.
Так сидели они друг подле друга, млея любовью, оба чудно прекрасные, но смущенные и безмолвные. Наконец Ягенка стала укладывать его золотистые волосы, а он затрепетал, почувствовав близость её поднятых рук, и лишь усилием воли сдержался, чтобы не схватить её в объятия и не прижать крепко к груди.
В тишине слышалось только жаркое их дыхание.
— Ты не болен? — спросила вдруг девушка. — Что с тобой?
— Ничего! — ответил молодой рыцарь.
— Ты так дышишь.
— И ты…
И они снова умолкли. Щеки у Ягенки расцвели, как розы, она чувствовала, что Збышко глаз с нее не сводит, и, чтобы скрыть свое смущение, снова спросила:
— Что ты так смотришь?
— Тебе неприятно?
— Нет, я только спрашиваю.
— Ягенка?
— Что?..
Збышко глубоко вздохнул, пошевелил
— Ягенка?
— Что?..
— Я боюсь сказать тебе…
— Не бойся. Я простая девушка, не дракон.
— Ясное дело, не дракон! Вот дядя Мацько говорит, будто хочет брать тебя!..
— Хочет, да не за себя.
И она умолкла, словно испугавшись собственных слов.
— Господи Боже! Ягуся, милая… А что же ты, Ягуся? — воскликнул Збышко.
Ее глаза неожиданно наполнились слезами, красивые губы дрогнули, а голос стал таким тихим, что Збышко едва её расслышал:
— Батюшка и аббат хотели… а я — ты… ты знаешь!..
Радость, как пламя, охватила вдруг при этих словах его сердце, он схватил девушку на руки, поднял её вверх, словно перышко, и закричал в упоении:
— Ягуся! Ягуся! Золото ты мое! Солнышко мое!..
Он кричал так, что старый Мацько подумал, не стряслось ли что-нибудь, и вбежал в горницу. Увидев Ягенку на руках Збышка, он изумился, что всё случилось так неожиданно скоро, и воскликнул:
— Во имя Отца и Сына! Опомнись, парень!
А Збышко подбежал к нему, опустил Ягенку на землю, и оба они хотели повалиться старику в ноги, но не успели они это сделать, как Мацько обнял их своими жилистыми руками и крепко прижал к груди.
— Слава Богу! — сказал он. — Знал я, что этим дело кончится, а всё-таки какая радость! Благослови вас Бог! Легче будет помирать… Золото — не девка… И для Бога, и для людей! Верно говорю! А теперь, коли дождался я такой радости, будь что будет! Бог послал испытания, но Бог и утешил. Надо ехать в Згожелицы, Яську сказать… Эх, если бы жив был старый Зых!.. И аббат… Но я вам их обоих заменю, ведь, сказать по совести, так я вас обоих люблю, что и говорить-то стыдно…
И хотя в груди его билось твердое сердце, он так растрогался, что ком подкатил у него к горлу; он ещё раз поцеловал Збышка, затем в обе щеки Ягенку и, пробормотав сквозь слезы: «Не девка — мед!» — отправился на конюшню, чтобы приказать седлать коней.
Выйдя во двор, он от радости зашагал прямо по цветам царского скипетра, которые росли перед домом, и, как пьяный, уставился на их темные венчики, окаймленные желтыми лепестками.
— Ну вот, целая куча вас тут, — сказал он, — но Градов Богданецких, даст Бог, побольше будет.
И, направляясь к конюшням, стал под нос себе пересчитывать:
— Богданец, владения аббата, Спыхов, Мочидолы… Бог всегда знает, к чему ведет, а пробьет час старого Вилька, так стоит купить и Бжозовую… Отличные луга!..
Тем временем Ягенка и Збышко тоже вышли во двор, радостные, счастливые, сияющие, как солнце.
— Дядя! — позвал издали Збышко.
Мацько обернулся к ним, раскрыл объятия и начал кричать, как в лесу:
— Эй! Эй! Сю-да!..