Крестоносцы
Шрифт:
Они не могли поразить его в спину, потому что никто не мог его догнать, да простые солдаты и подойти к нему сзади боялись, понимая, что, если он обернется, им не миновать смерти. Других объял невыразимый ужас при мысли, что обыкновенный человек не может нанести такой урон и что перед ними противник, которому пришли на помощь сверхъестественные силы.
Но вот старый Зигфрид и брат Ротгер взбежали на хоры, которые тянулись вдоль зала над большими окнами, и стали звать за собой других. Толкая друг друга на узеньких ступенях, все стремительно ринулись наверх, чтобы, укрывшись поскорее на хорах, разбить оттуда богатыря, с которым немыслим был рукопашный бой. Наконец
А обезумевший Юранд отёр левой рукой кровь с лица, чтобы она не мешала ему видеть, сжался весь и ринулся на всю эту толпу. Снова в зале раздались крики, лязг железа, скрежет зубов и пронзительные стоны умирающих.
II
Вечером в том же зале сидел за столом старый Зигфрид де Лёве, который после гибели комтура Данфельда временно принял управление Щитно, а рядом с ним брат Ротгер, рыцарь де Бергов, бывший невольник Юранда, и двое благородных юношей на искусе, которые вскоре должны были надеть белые плащи. Зимняя буря выла за окнами, сотрясая свинцовые переплеты и колебля пламя факелов, пылавших на железных рукоятях; клубы дыма от дуновения бури вырывались порой из камина. Братья собрались на совет; однако все хранили молчание, ожидая, что скажет Зигфрид, а тот, опершись локтями на стол и сжав руками седую поникшую голову, сидел угрюмый, с мрачной тенью на лице и темной думой на сердце.
— О чём же нам совет держать? — спросил брат Ротгер.
Зигфрид поднял голову, посмотрел на брата, вызвавшего его из задумчивости, и сказал:
— О погроме, о том, что скажут магистр и капитул, и о том, как нам поступить, чтобы не произошло вреда для ордена.
Он снова умолк и только через минуту огляделся кругом и втянул в себя воздух.
— Тут ещё пахнет кровью.
— Нет, комтур, — возразил Ротгер. — Я велел вымыть полы и покурить серой. Это серой пахнет.
Зигфрид обвел странным взглядом присутствующих и воскликнул:
— Дух Света, упокой усопших брата Данфельда и брата Готфрида!
Все поняли, что старик взывает к Богу и молит о упокоении усопших потому, что при упоминании о сере он подумал про ад; трепет объял рыцарей, и они хором ответили:
— Аминь, аминь, аминь!
С минуту слышался вой ветра и дребезжание оконных переплетов.
— Где тела комтура и брата Готфрида? — спросил старик.
— В часовне. Священники поют над ними литании.
— Они уже в гробах?
— В гробах, только у комтура закрыта голова, у него и череп и лицо разбиты.
— Где остальные мертвецы? Где раненые?
— Мертвецов положили на снег, чтобы они закоченели, пока сколотят гробы, а раненые уже перевязаны и лежат в госпитале.
Зигфрид снова сжал руками голову.
— И всё это сотворил один человек!.. Дух Света, храни орден, когда начнется великая война с этим волчьим племенем!
Ротгер поднял глаза, словно силясь что-то вспомнить.
— Я слыхал под Вильно, — сказал он, — как самбийский правитель говорил своему брату, магистру: «Если ты не начнешь великой войны и не
— Господи, пошли великую войну, дабы нам сразиться с ними! — сказал один из юношей, пребывающих на искусе.
Зигфрид устремил на него долгий взгляд, как бы желая сказать: «Сегодня ты мог сразиться с одним из них», — но при виде невзрачной фигуры юноши вспомнил, быть может, о том, что и сам, несмотря на всё свое прославленное мужество, не пожелал идти на верную смерть, и не стал укорять его.
— Кто из вас видел Юранда? — спросил он.
— Я, — ответил де Бергов.
— Он жив?
— Жив. Лежит в той самой сети, которой мы его опутали. Когда он очнулся, кнехты хотели добить его, но капеллан не позволил.
— Добивать нельзя. Он у мазуров человек значительный, они подняли бы страшный шум, — возразил Зигфрид. — И скрывать всё, что случилось тут, нам не придется, слишком много было свидетелей.
— Что же нам говорить и что делать? — спросил Ротгер.
Зигфрид задумался.
— Вы, благородный граф де Бергов, — заговорил он через минуту, — поезжайте в Мальборк к магистру. Вы томились в неволе у Юранда и как гость ордена вовсе не должны непременно за нас заступаться, вам поэтому скорее поверят. Расскажите обо всём, что вы видели, о том, как Данфельд отбил у пограничных разбойников какую-то девушку и, думая, что это дочь Юранда, дал ему знать об этом, как Юранд прибыл в Щитно и… ну, о том, что было дальше, вы сами знаете…
— Простите, благочестивый комтур, — сказал де Бергов. — Я томился в Спыхове в тяжкой неволе и как ваш гость охотно свидетельствовал бы за вас; но скажите мне, чтобы совесть моя была спокойна: не было ли в Щитно подлинной дочери Юранда и не вероломство ли Данфельда разъярило так её грозного отца?
Зигфрид де Лёве не сразу ответил. Лютой ненавистью ненавидел он польское племя, даже Данфельда превосходил жестокостью, и хищен был, когда дело касалось ордена, надменен и алчен, но не любил строить козни. Тяжелым испытанием, отравлявшим всю его жизнь, были эти козни, ставшие уже, вследствие безнаказанности и самочинства крестоносцев, общим и неизбежным явлением в жизни ордена. Де Бергов затронул его самое больное место, и только после продолжительного молчания старик сказал:
— Данфельд предстал уже пред судилищем господа, если же вас, граф, спросят, что вы обо всём этом думаете, то вы можете сказать что вам угодно. Но если вас спросят, что видели вы собственными глазами, то скажите, что, прежде чем мы опутали сетью безумного мужа, вы, кроме раненых, видели здесь, на полу, девять трупов, и между ними трупы Данфельда, брата Готфрида, фон Брахта, Хьюга и двух благородных юношей… Упокой, господи, души усопших рабов твоих! Аминь!
— Аминь, аминь! — снова повторили юноши, пребывающие на искусе.
— Скажите также, — прибавил Зигфрид, — что как ни хотел Данфельд усмирить врага ордена, всё же никто из нас не обнажил первый меча.
— Я буду говорить только то, что видел собственными глазами, — ответил де Бергов.
— Около полуночи будьте в часовне, — мы придем помолиться за усопших, — сказал Зигфрид.
И, прощаясь, в знак благодарности протянул де Бергову руку; он хотел остаться один на один с братом Ротгером, которого любил беззаветно, как может любить только отец единственного сына. В ордене по поводу этой безграничной любви строили всякие догадки; но никто ничего толком не знал, тем более что рыцарь, которого Ротгер считал своим отцом, жил ещё в своем маленьком замке в Германии и никогда не отрёкался от сына.