Крестьянский сын
Шрифт:
К её полному изумлению, нищий мальчишка, вместо того чтобы испугаться и убежать, ринулся мимо неё, мимо крыльца, к сараю, из дверей которого несло душным дымком и окалиной.
Буксирный катер, чихая и кашляя, тащил глубоко осевшую баржу вниз по Оби. Сильное течение могучей реки помогало бы плыть, если бы дувший навстречу низовой ветер не нагонял лобастые волны поперёк течения, как бы перегораживая всю ширину реки сердитыми валами. Вода была густой от расплывшейся по ней ледяной кашицы, сала, как говорят речники. Время от времени о борта со звоном ударялись льдинки,
Ночь низко к воде прижала тучи, белёсые от вызревающего в них снега. Тучи были похожи на вздыбленную волнами реку, и трудно было понять, где кончается вода и начинаются берега с бегущими над ними волнами облаков.
Но вот слева мелькнул огонь. Мелькнул и погас. Потом ещё. Кто-то размахивал факелом, явственно обозначая берег, и катер, вместо того чтобы изо всех машинных сил спешить вниз к Ново-Николаевску, начал забирать левее, всё ближе к мотавшемуся над землёй огню, и наконец бросил якорь в нескольких метрах от берега.
Его благородие офицер, командовавший этим катером вместо убитого на собственной свадьбе поручика Граева, спал в катерной каютке.
Унтера, которые исполняли роль конвоя, хотя сопровождали не арестантов, а новобранцев, этой ночью тоже спокойно дремали. Ведь глупо было таращиться, когда баржа плывёт посреди реки, у которой и берегов-то не видать. А если бы и видно, так и то один оголённый кустарник. По этим местам деревни на берегах редки, плыть от одной до другой долго.
Когда баржа остановилась, унтера с дрёмы не сразу поняли, что стряслось. А с берега неслось разноголосое:
— Братцы! Плыви сюда! Прыгай в воду, братцы! Ребята, не ждите, пока вас, как телят, поведут на убой либо заставят в отца-мать целиться!..
Вдоль берега метались дымные головы факелов, обозначая кромку земли.
С баржи послышался выстрел.
— Ребята, хватай гадов офицеров, кидай в О-о-бь! — кричали с берега. — Сами плывите, у костров обсу-уши-имся…
К буксиру между тем подплыли лодки, полные партизан. Офицер не успел даже подумать, кто его будит, зачем, как узнали эти люди, что он станет проплывать вот здесь, этой ночью…
А парнишка, что первым услышал от не в меру болтливой попадьи об отправке баржи и потом немало постарался для успеха дела, был в это время далеко от обских берегов.
В Ползухе
Здесь всё казалось Косте необыкновенным. Так мягко светился зимний день и так вкусно пахло молодым снежком! На фоне свежей белизны, покрывшей всё вокруг, такими яркими и новыми казались цветастые шали женщин, ходивших между рядами всякого крестьянского товара. Радовали глаз блеск обливных гончарных горшков, мисок и латушек, медовая желтизна деревянных ложек, ковшей, ведёрок, бочек, пестрота расписных дуг. От тесно составленных саней, плетёных кошёвок на полозьях, от привязанных к ним аппетитно жующих лошадей остро несло на морозце душистым сеном и лошадиным навозом.
Здесь, в торговом селе Ползухе, небольшие базарчики бывали каждый четверг. Но два раза в год, по санному первопутку и перед весенней
А вот эта тётка что-то чудное продаёт. Не то ряса поповская у неё в руках, не то ещё что-то. Длинное такое, с шёлковым блеском, само розовое, а по нём нацеплены кружева, как на мамином подвенечном платье, что в сундуке лежит.
Подошли две нарядные молодицы в одинаковых плюшевых жакетках. Стали щупать, переворачивать с подкладки, примеряться, выйдет ли из этой штуки две кофты. Костя стоял, смотрел. Тётка сказала цену — три меры муки. Женщины ахнули и возмущённо переглянулись.
— Да ты, никак, очумела! За этакое — три меры! — набросилась на тётку та, что постарше.
— Ты не очумела, дура! — резким голосом отпарировала тётка. — Этот пеньюар носила сама графиня Рукницкая. Понимаешь ты? Ты бы за одно поглядение на такую вещь платить должна, а ей дорого! — Тётка сердито выдернула розовое из рук бойкой молодки.
— Мучки захотелось твоей графине, да? — Старшая наступала на тётку, нехорошо улыбаясь и показывая крепкие белые зубы. — Чего ж она дома-то не сидела в своём пень… пень… тьфу пропасть… сарафане? Испугались большевиков, к нам же спасаться прибежали да нас же лаете?
Костя оторопело смотрел то на молодиц, то на тётку, продающую рясу в кружевах с чудным названием.
Теперь он понял, что за люди попадались ему здесь на глаза, не похожие на местных крестьян, предлагающие на продажу или мену всякое барахло. Вот, значит, кто это: беженцы от большевиков.
Костя сплюнул и пошёл бродить дальше.
Снова привычное — кожи, хомуты, овчины, ложки. А вот стоит девчонка, видать, тоже беженка, не здешняя… Она стояла спиной к Косте. Он видел тоненькую, как хворостинка, фигурку, затянутую в весёлого голубого цвета пальтецо с небольшой беличьей опушкой. Девчонка чуть покачивалась на тонких каблуках высоко шнурованных ботинок — как только её ветер не сдует! Захотелось получше рассмотреть её, такую не похожую на всех. Подошёл ближе, заглянул в лицо и страшно удивился. Совсем не девчонка это была, а тётенька, да и немолодая. И зачем это она оделась так неподходяще?
Женщина ничего не продавала, не меняла, просто стояла, осматриваясь, будто ждала кого-то. Наконец она вздохнула, вынула руки из муфты, висевшей на шнурке, что-то сделала с ними, и на концах её пальцев зазмеились язычки пламени. Вот руки взлетели вверх, и над головой, над голубой шапочкой запорхали огоньки, как будто пламя плясало, разгораясь. Женщина изгибалась, всё быстрее взмахивала руками, будто ей было так весело, что удержаться от пляски невозможно. Но глаза её серьёзно и внимательно взглядывали на людей. Когда набралась небольшая толпа, женщина прекратила странный танец, опустила руки, и с кончиков пальцев безжизненно свесились язычки пламени — всего только лоскутки оранжевого, красного, багрового шёлка. Потом сняла с правой руки свою «огненную» рукавицу — проволочные колпачки, на которых были укреплены связки лоскутков, — и протянула стоящим вокруг людям: