Крик
Шрифт:
– Разрешите, милая Надежда, вас спросить, только честно, согласны?
– Да.
– У вас в детстве были животные, ну, тушканчик, кошечка или корова, кто-то же был?
– Да, – настороженно ответила я ему.
– Они проказничали, так ведь, не слушались вас. Киска не хотела ложиться спать, а? – и посмотрел на меня.
Да, я вспомнила, как разозлилась на соседскую кошку только за то, что она убила мышку. Та бежала по дороге, а во рту держала мышку, она еще дергалась. Я тогда не думала о том, что для кошки это всего лишь еда, подумала, что она совершила ужасное. И тогда
– Согласна, было дело, – я призналась, что сделала кошке специально больно, потому что мне так хотелось, не просто забрать мышонка, а сделать больно кошке.
– А что сейчас, не спешите. У вас есть дети? – Я кивнула головой. – Он проказничает, бывает противным, и как иногда хочется дать ему подзатыльник, чтобы научился. Но вот проблемка, а почему бы просто с ним не поговорить, это ведь гуманней. Но нет же, мы поступаем наоборот. Мы стараемся сделать ребенку больно, чтобы он запомнил, услышал вас, то есть мы дрессируем его через боль.
– Но, – начала было я искать аргументы оправдания.
– Что? Ваш ребенок, что хочу, то и делаю? И тут вы будете снова правы. Однако вернемся к пытке и боли. Пытка без боли не бывает. Значит, все, что вызывает боль, является пыткой, даже если эту боль вызвали вы сами, это мазохизм. Нас повсеместно окружает боль. Это заставляет нас выживать. Если мы болеем, организм говорит нам об этом, как? Боль, по-другому не получается. Человек толстеет, пьет, курит, радуется жизни… Но как может его организм сказать «хватит, мне трудно, мне тяжело», как? Только через боль.
Мне стало тяжело. Я понимала, что он говорит истину, но именно потому, что он прав, мне и стало тяжело.
– А взять социальную систему. – Он взял газету и, развернув, положил на стол. – Нас правительство заставляет делать то, что ему выгодно. Мы думаем, что есть выбор, доказываем, боремся. Но есть власть, силовая власть, та, которая может сделать вам больно. Полиция, фискальные органы, те, которые заставят вас почувствовать. Если не будете подчиняться, то вместо пряника кнут, и вы подчиняетесь. А потом вы оправдываетесь, почему поступили так, а это уже страх. Боль и страх – стороны медали, а вы где-то посередине, выбираете либо то, либо другое.
– А как же тогда радость, любовь и просто жизнь, – не согласилась я с ним.
– Ах, это, – он отмахнулся. – Это мимолетно, это последствие, передышка. Мы чаще помним то, как нам было больно и, увы, забываем то, как нам хорошо, да хотя бы от того, что мы здоровы, но… Надь, вы не думайте, что я утверждаю, что только боль и страх правит миром, нет. Это только одно звено механизма, но это звено стоит на первом месте. И как бы вы ни пытались меня переубедить, я найду бесконечное множество аргументов. – Он пожал плечами. – Война, кризис, искусство, литература, история, наука и т.д. Везде присутствует боль, унижение, подавление, уничтожение одного другим, а это и есть пытки, медленные или быстрые, но пытки.
– Но тогда ведь и не существовал бы наш мир.
– Точно, Надя, точно. Тогда бы наш мир просто напросто не смог бы существовать. Боль – это как аргумент, не сделаешь это, я
Николай сел на свой стул и тут же упал. Я побоялась, что он ударился, подбежала к нему.
– Но еще более странное, – он лежал на спине и продолжал философствовать. – Мы хотим испытывать эту самую боль.
Он встал, отряхнулся, поднял с пола свой несчастный стул и отодвинул в сторону.
– Или вы не согласны? – спросил он.
– Боюсь, что соглашусь, – я действительно не нашла в его словах противоречия, это так же, как науку двигает война. Я посмотрела на стол, он был завален несколькими видами наручников. – Это тоже орудия пыток?
– А как же, еще какие. Пожалуй, самые ужасные.
– Но ведь они, – я повертела в руке наручники, что обычно показывают у полицейских. – Ну разве, что по голове ударить.
Николай покачал головой, мол, ничего вы не поняли, дамочка. Подошел ко мне и застегнул на одном запястье наручник, а потом на другом.
– Главное, что они делают, не саму физическую боль, а то, что лишают вас возможности чувствовать себя свободным, а значит вы унижены. – Он отошел от меня, взял веревку, что свисала с потолка, дернул ее. Веревка была продернута через кольцо в балке. Подошел ко мне и привязал ее посередине наручников. – Свобода. Вот что мы ценим превыше всего. Почему мы сажаем преступников в тюрьмы? Мы лишаем их свободы, заставляем их мучиться. Мы не можем применить к ним физическую пытку, а вот пытка свободой, это другое дело. На что мы пойдем, чтобы вернуть себе свободу? – Он развел руками.
Николай отошел от меня. Теперь я стояла в наручниках, привязанная к веревке. Он подошел к противоположной стене, взял другой конец веревки и потянул, веревка натянулась и стала подниматься кверху. Мои руки медленно поднимались за веревкой, но вот веревка натянулась и потянула меня вверх. Я ничего не сказала, только повернула руки так, чтобы было удобней, чтобы наручники не так сильно давили мне запястья. Он натянул веревку еще сильней, и я привстала на цыпочки.
– На что мы пойдем, чтобы вернуть себе свободу? И я отвечу. Практически на все. И это понимает каждый, я, вы, Надя, и конечно же любое правительством.
Он подошел к столу, открыл ящик, порылся в нем, достал тёмно-синюю повязку. Вернулся ко мне и не спеша завязал глаза, потом проверил, плотно ли затянут узел, снова отошел от меня и уже через секунду вернулся.
– Приоткройте рот, – сказал он спокойно.
Не зная, зачем и что он задумал, я послушно приоткрыла рот.
– Чуть пошире, – попросил он меня.
Я открыла рот еще шире, и тут почувствовала, что он засунул мне в рот что-то твердое и большое. Это был пластиковый кляп, потом он дернул шнурки и завязал их мне на затылке. Я дернулась, попыталась возмутиться, сказать. Но как раз-таки сказать я ничего не могла, язык уперся в шар. Я только промычала и стала извиваться. Меня лишили возможности говорить, лишили возможности видеть и двигаться.