Криницы
Шрифт:
Волотович с минуту молча разглядывал его.
— Давишь ты, Артем, своим авторитетом людей, глушишь их инициативу.
Бородка энергичным движением отодвинул бумаги и откинулся на спинку стула, лицо его стало сурово и непривлекательно: от углов рта пролегли тяжелые складки, и щеки как будто обвисли.
— Так… так, старик, давай…
— На словах ты — за критику. А по сути в районе право на критику имеешь ты один, ты захватил на нее монополию…
— Гм… Интересно…
— Ты безжалостно и часто бестактно критикуешь и разносишь всех и каждого, но никто не отважился критиковать тебя…
— Чепуха. Ты и то вот
Волотович умолк и укоризненно, с обидой посмотрел Бородке в глаза, в которых снова прыгали насмешливые искорки.
— Да, ты пользуешься моей слабостью. Вернее говоря, тем ненормальным положением, в котором у нас подчас оказываются председатели исполкома… Хозяин в районе секретарь, а председатель… он или становится тенью секретаря, исполнителем его воли, или, если ему такая роль не по душе, должен начать борьбу с ним. Когда я приехал, у тебя был уже немалый авторитет. Ты был хозяином района. А я никогда ни с кем не воевал ни за власть, ни за первое место… Я добросовестно выполнял свои обязанности…
Бородка навалился грудью на стол, вытянул руки во всю длину, сцепив пальцы позади письменного прибора, лицо его покраснело, как будто он пытался сдвинуть этот прибор с места и никак не мог.
— А я что — недобросовестно? — спросил он злым приглушенным голосом. — Я шесть лет на своих плечах район тащу!
Волотович тоже разволновался, хотя и сдерживал себя.
— И куда ты его вытащил? — тихо спросил он, и вдруг в голосе его прорвалось возмущение. — Куда? Чем можем мы похвастаться сейчас, когда партия вот как ставит вопрос? Семьюстами литрами молока с коровы?
— Ах, вот оно что! — Бородка, как бы почувствовал облегчение, опять откинулся на спинку стула и застучал ногтями по настольному стеклу. — Ты решил перестраховаться? Снять с себя ответственность? А я не боюсь!
Он расправил грудь, раскинув руки в стороны, к углам длинного стола, и голос его загремел, как всегда, когда он кого-нибудь «распекал»:
— Мне не стыдно выйти на любую проверку… товарищ Волотович! Я приехал — полрайона было в землянках. А сейчас — ни одной нет. Я вывел людей из землянок! Я построил райцентр, заводы!.. Полюбуйтесь! — Величественным жестом он указал на окно.
Но Волотович не шевельнулся и в окно даже не взглянул. Только голос его снова стал спокойным, кротким.
— Артем Захарович, а почему «я»? Почему всегда одно только «я»? Где народ, партийная организация? Погоди, — остановил он движением руки Бородку. — Никто не отнимает твоих заслуг… Но к чему их так раздувать? Я знаю, что ты человек волевой… Но иной раз думаю: куда направлена твоя воля, твоя энергия?
— На службу народу, партии, товарищ Волотович, — сухо и неприязненно ответил Бородка и снова сел.
— А вся ли на это, Артем? — сердечно и просто спросил Волотович. — Не кажется ли тебе, что добрая доля твоей энергии идет на то, чтоб возвысить самого себя?.. Тебе хочется быть первым лицом…
— Послушай, только из уважения к твоим, сединам… — секретарь угрожающе двинулся на стуле.
— А ты не уважай, если они того не стоят. Давай разговаривать как коммунист с коммунистом. Ты шестнадцать лет в партии, я — двадцать семь. И давай бросим расточать друг другу комплименты. Хватит!..
Бородка взял из пачки на столе папиросу и молча закурил, с наслаждением затянулся и прищурился. Казалось, он вдруг нашел средство отразить неожиданное
Его, случалось, критиковали и раньше. Не с одним коммунистом пришлось ему крепко побороться, но он всегда выходил победителем. И эти победы портили его: сделали самоуверенным, властолюбивым, слишком требовательным к другим и снисходительным к себе.
Скажи ему все это кто-нибудь другой, не Волотович, его б это мало встревожило… Но Волотович, который, казалось, всегда его поддерживал, которого он, Артем Захарович, считал другом… Неожиданно, обидно и несправедливо… Однако самый испытанный метод отбить такое нападение, обезоружить противника — это сделать вид, что все ерунда, что ему, Бородке, наплевать на такую критику, что он видит в ней лишь вспышку уязвленного самолюбия.
Бородка плавным движением стряхнул в пепельницу пепел с папиросы и, дружелюбно улыбаясь, спросил;
— Ты чем недоволен, Павел Иванович? Кресло мое хочешь занять? Пожалуйста… уступаю.
Волотович разгадал его маневр и ничего не ответил, только в голосе его опять зазвучали резкие, недобрые нотки.
— Давай посмотрим — как мы руководим с тобой сельским хозяйством? Через уполномоченных штурмуем каждую кампанию. Кстати об уполномоченных. Ты их используешь не только для штурмовщины, но и с другой целью… Когда тебе надо кого-нибудь «разнести», доказать, что он плохой работник, ты его посылаешь туда, где он наверняка не справится. И тогда этот работник у тебя в руках. Ты даешь ему понять, что теперь он держится только благодаря твоей милости. А Потом сам едешь по его следам и, конечно, с твоим опытом, волей и властью делаешь больше, в известной мере вытягиваешь проваленный участок… И сразу убиваешь двух зайцев… Создается миф, что один Бородка может все сделать… Хотя очень часто ты вытягиваешь одних за счет других… Бородка, уже не на шутку встревоженный, начинал понимать, что Волотович не так слаб, как он себе это представлял, и что не смутить его деланным спокойствием и безразличием. Спокойствие это дорого стоило Бородке; он едва сдерживался, то бледнел, то краснел. Поэтому, когда секретарша доложила, что просит приема директор Криницкой школы, он с облегчением сказал:
— Пожалуйста. Пускай заходит.
Он поднялся из-за стола и приветливо встретил Лемяше-вича на полдороге от двери, пожал руку.
— Вот хорошо, что и вы здесь, — обрадовался Лемяшевич, увидев Волотовича. — Сразу и решим. — Он просил отпустить денег на оборудование физического и химического кабинетов, которых раньше не было в школе.
Довольно сложный этот вопрос Бородка разрешил, к удивлению и радости Лемяшевича, быстро и просто: тут же подсказал Волотовичу, откуда взять нужные средства. Председатель райисполкома не возражал, но усомнился — можно ли так сделать? Секретарь райкома взял ответственность на себя.
— Живое дело, Павел Иванович, требует не формального, а живого и оперативного руководства. — И он повернулся к Лемяшевичу. — Вот так. Деньги мы вам дадим… Дадим… Делайте школу образцовой… Скоро переходим ко всеобщему среднему обучению… Но, — он опять налег грудью на стол, приблизившись к Лемяшевичу, сидевшему по другую сторону, против Волотовича, — но должен вас предупредить… по-отечески, по праву старшего… Некрасиво получается, товарищ Лемяшевич. Мне рассказали — я верить не хотел… Молодой педагог, ученый, директор крупнейшей школы — и вдруг пьянка…