Криптономикон, часть 2
Шрифт:
Рэнди знает, что слово «нинонг» — посаженный отец на свадьбе — употребляется на Филиппинах в том же значении, что в Америке — «крестный отец». Его всегда потрясала та смесь любви, ненависти, надежды, разочарования, восхищения и презрения, с которым филиппинцы относятся к Америке. Недолгое время они входили в состав Штатов и прохаживаются на счет Америки с сарказмом, свойственным, как правило, лишь коренным американцам. То, что Штаты не смогли защитить их от японцев после Перл-Харбора, по-прежнему центральный момент в истории страны. Быть может, чуть более важный, чем возвращение
— Американцы, — продолжает адвокат Алехандро, — тоже стонут от расходов на смертную казнь и мучаются с электрическими стульями. Может, им стоило бы эту проблему сплавить?
— Простите? — Рэнди догадывается, что адвокат Алехандро просто проверяет, не заснул ли он.
— Сплавить. Японцам. Прийти в «Сони», «Панасоник» или куда еще и сказать… — (Адвокат переходит на сельский американский акцент, который дается ему просто великолепно.) — «Эй, парни, нам нравятся ваши видаки и все остальное, что вы нам продаете, может, сделаете электрический стул, который будет работать как следует?» Японцы бы справились — это по их части, — а когда они заполнили бы американский рынок, мы могли бы купить у них остатки с большой скидкой.
Когда филиппинец ругает Америку в присутствии американца, он всегда старается тут же отпустить какую-нибудь гадость про Японию — просто для равновесия.
— И к чему это нас приводит? — спрашивает Рэнди.
— Пожалуйста, простите мое отступление. Американцы перешли на смертельный укол. И снова мы решили им подражать Почему мы не вешаем преступников? У нас много пеньки. Манила — родина пеньки, вы знаете…
— Да.
— Или не расстреливаем? У нас много ружей. Но нет, конгресс хочет быть современным, как дядя Сэм. Мы отправили делегацию к американским специалистам, и знаете, что она доложила по возвращении?
— Что на это требуется уйма специального оборудования.
— Уйма специального оборудования и специальная комната Она до сих пор не построена. Знаете, сколько у нас теперь человек в очереди смертников?
— Не могу представить.
— Больше двухсот пятидесяти. Даже если комнату соорудят завтра, большую их часть все равно казнить не удастся: нельзя приводить в исполнение смертный приговор, пока не прошел год с просьбы о помиловании.
— Погодите! Если в помиловании отказано, то зачем ждать год?
Адвокат Алехандро пожимает плечами.
— В Америке просьбу о помиловании подают, когда человек уже лежит привязанный к столу со шприцем в вене.
— Может быть, ждут в надежде, что за этот год произойдет чудо. Мы очень религиозный народ — даже некоторые смертники очень религиозны. Но сейчас они умоляют, чтобы их казнили. Не могут дольше вытерпеть ожидание. — Адвокат Алехандро смеется и хлопает ладонью по столу. — Так вот, Рэнди, все эти двести пятьдесят человек очень бедны. Все. — Он выразительно замолкает.
— Ясно, — говорит Рэнди. — Кстати, вы в курсе, что мое состояние выражается отрицательной величиной?
— Да, но у вас есть богатые друзья и знакомые. — Адвокат Алехандро начинает хлопать себя по карманам; над головой
— Честер?
— Он самый. У него есть деньги.
— Вот уж правда.
— Честер хотел бы обратить свои финансовые ресурсы на то, чтобы вам помочь. Он в растерянности, поскольку, при всех своих ресурсах, не знает, как их использовать в контексте филиппинской юридической системы.
— Вполне в его духе. Не могли бы вы дать ему парочку ценных указаний?
— Я с ним поговорю.
— Я бы хотел спросить вот что, — говорит Рэнди. — Я понял, что финансовые ресурсы, если их с толком направить, могут вытащить меня из тюрьмы. Но что если некий богатый человек решит обратить свои деньги на то, чтобы поставить меня в очередь смертников?
Вопрос повергает адвоката Алехандро в продолжительное молчание.
— У богатых есть более эффективные средства убрать человека. По уже упоминавшимся причинам потенциальный убийца прежде обратил бы свой взгляд отнюдь не на филиппинскую систему исполнения высшей меры наказания. Вот почему я, как ваш адвокат, считаю, что на самом деле…
— Мне что-то хотят этим сказать.
— Вот именно. Как я вижу, вы начали понимать.
— Ну а не могли бы вы примерно прикинуть, сколько мне здесь сидеть? То есть советуете ли вы мне признать себя виновным по менее тяжелой статье и отсидеть несколько лет?
Адвокат Алехандро оскорбленно фыркает и не снисходит до ответа.
— Я тоже так думаю, — говорит Рэнди. — Тогда на каком этапе я смогу отсюда выйти? Я хочу сказать, меня отказались выпустить под залог.
— Ну разумеется! Вы обвиняетесь в тягчайшем преступлении! И хотя все понимают, что это шутка, необходимо соблюсти приличия.
— У меня из сумки вынули подброшенные туда наркотики — на глазах у кучи свидетелей. Это ведь был наркотик, да?
— Малайский героин. Очень чистый. — уважительно произносит адвокат Алехандро.
— И все эти люди смогут подтвердить, что у меня в багаже нашли пакет героина. Трудновато будет после этого вытащить меня из тюрьмы.
— Может, нам удастся не доводить дело до суда, если мы укажем на недостаточность свидетельских показаний, — говорит адвокат Алехандро. Что-то в его тоне, в том, как он глядит в окно, подсказывает: сейчас он впервые задумался, как именно решить эту проблему. — Скажем, грузчик из МАНА засвидетельствует, что видел, как подозрительный человек клал пакет в вашу сумку.
— Подозрительный человек?
— Да, — раздраженно отвечает адвокат Алехандро, предвидя сарказм.
— И много их отирается в МАНА?
— Нам много не надо.
— Сколько же, по-вашему, должно пройти времени, прежде чем в грузчике взыграет совесть и он решит дать показания?
Адвокат Алехандро пожимает плечами.
— Недели две, наверное. Чтобы все было основательно. Как условия содержания?
— Отвратные. Но знаете что? Мне уже абсолютно безразлично.
— Кое-кто из тюремного начальства беспокоится, что, выйдя на свободу, вы будете критиковать условия.