Кривич
Шрифт:
– Большой караван?
– Повозок тридцать. Скот не даст им быстро скрыться от нас!
– Воины, - привстал на стременах Торсок.
– Добыча ждет нас. Да поможет светлый Тэнгри пополнить алыш каждого воина с этой добычи. Когда нагоним урусов, аилы Отрака и Мангуша обходят караван слева, Тугора и Хурсана по правую руку. Вперед мои волки.
Более четырех сотен воинов углубились в лес, галопом понеслись по довольно широкой, поросшей редколесьем берез и сосенок лесной дороге, нахлестывая лошадей, предвкушая добычу не способную отбиться от нападавших. Уже издали узрели медленно кативший в сторону юга караван. Безжалостные, жадные и наглые, готовые пролить чужую кровь, они завыли, заулюлюкали, вздели к потемневшему
Передовые всадники с обеих сторон каравана, совсем чуть-чуть не дотянувшись до головы колонны, десятками ушли в болотную бездну, вскочив в пространство открытых водных окон. Странно как их раньше никто не заметил! Инерция скорости сыграла плохую шутку, с теми, кто следовал у них на хвосте. Лошади провалились по брюхо в тягучий мул, как мухи в сироп. Болото с неимоверной силой засасывало бьющихся, пытающихся вырваться животных. Вот, на поверхности еще видны лошадиные головы, и люди, барахтающиеся между ними, тянущие руки к телегам.
– По-мо-ги-те! А-а-а! Тону!
– раздавались повсюду голоса.
Те, кто шел в задних рядах нападающих, успели осознать опасность. Воротили узду в сторону и назад, пытаясь выбраться из гибельного места.
Внезапно караван словно растаял, сбросил личину беззащитных смердов, убегающих от ворога. На месте телег проявились длинные сосновые ветви, метра по три длинной, а лошади вдруг стали походить на разожравшихся земляных червей, шустро ползущих к тонущим лошадям и людям. С ветвей вспорхнули сотни ночниц, хлопая кожистыми крыльями они, облетев болото, обрушились на самых умных и рассудительных, тех, кто имел шанс выскочить из западни. Вцепившись в живую плоть, они рвали мясо обливаясь человеческой кровью, полосуя когтями одежду и кожу, разметая в клочья жалких в своих потугах на выживание кочевников. Кругом, по всему болоту, были слышны стоны и уханье.
Старый Торсок, кривой саблей рубил слетевшихся тварей, умело закрываясь щитом, вертелся так, как будто сбросил три десятка лет. На кон была поставлена жизнь, а умирать не хотелось. Ой, как не хотелось! По щекам струились слезы смешанные с его же кровью, стекающей с головы, поцарапанной, порезанной, покрывшейся струпьями кожи. Ушел в перекат, убравшись с направления пикировки твари с детским лицом на туловище без шеи. Срубил двух крокодилоподобных страхинь. Снова отшагнул, пропуская очередную нежить, и...
Боль пронзила нервные узлы шеи, горло наполнилось тягучей кровью, забулькало, не стало возможным вздохнуть, в глазах потемнело и разом пропали все ощущения. Над мертвым телом старейшины приподнялся, озираясь кругом, упырь с измазанным свежей кровью лицом.
Болото опустело, затихло, на его поверхности не осталось и следа от былой бойни. Только открытые окна мутной воды, да пузыри, с глухими хлопками вырывающиеся из глубин на поверхность, говорили о том, что в его недрах происходят посторонние процессы. До рассвета было еще далеко. Издали, стоя под кроной разлапистой сосны у самой кромки болота, Леший помахал рукой болотнянику, развернувшись, опираясь на сучковатую палку, уклоняясь от ветвей и колючек кустарника, пошел в чащобу.
– 7-
Дружина Монзырева вчера поутру покинула Гордеев городок. Конные сотни и пешая рать, посаженная на повозки, вышли на Черниговский тракт, повернули в сторону Курска. Наместник Курский, боярин Вадим Всеволодович, прислал гонца с вестью о набеге кочевников на северянские
К самому Курску орда подошла на расстояние двух десятков верст, окружила его разъездами, шерстила округу по лесам и долам, оставляя главный город юго-востока северянского края как бы на потом, на сладкое. На юг в Дикое поле потянулись колонны невольников, сопровождавшиеся ударами плетей. Опустели деревни и хутора, смерды уходили в леса, прятались в схроны в надежде пересидеть набег и вернуться в родные избы. Время изменило людей. Еще каких-то сто лет назад, люди, живущие на этой земле, дружно взяли бы в руки оружие и встали плечом к плечу, вытолкали бы любого врага со своей земли. Сейчас же в мышлении людей произошел сдвиг, переосмысление понятия бытия в этом мире. Смерд должен пахать землю, растить хлеб, выкармливать скотину. Купец должен заниматься торговлей. Защита земель ложится только на плечи княжеской дружины. Невместно брать в руки меч.
Проходя по тракту, Монзырев ощущал такую политику почти на каждом шагу. Но время еще не полностью, не везде изменило старые порядки в Киевской Руси. Глядя на все это, Монзырев понимал, что именно сейчас происходил поворотный момент, ведущий к повальному пацифизму народа, когда русский мужик отринул умение, навык владения оружием, когда мысль, что воевать за него должен кто-то другой, привела к крепостному строю, к узаконенному рабству в государстве. Пройдут сотни лет и демократы, уже при другом строе, с пеной у рта с высоких трибун, будут доказывать, что мужчины не должны иметь личного оружия, а защита народа в целом и индивидуума в частности, возлагается на ряд структур, имеющих право вершить суд и наказание за содеянное преступление. Само время доказало ущербность таких законов, нерасторопность и тяжеловесность правоохранительных органов, несостоятельность закона о праве на свою защиту и защиту своей семьи гражданином государства, имеющим оружие и умеющим им пользоваться. Ах, как же можно разрешить иметь оружие? Ведь народ у нас такой, что перестреляет друг дружку! Ах, надо запретить даже травматику! А то, что деклассированный элемент, профессионально занимающийся грабежом, чихал на все законы и запреты, давно обзавелся оружием любых калибров и систем, на это глаза у правительства закрыты. В государстве все чинно, благородно и спокойно. Они не хотят замечать, что если в средней полосе России простой народ безоружен и неприкрыт от нападок и поползновений вооруженной шантрапы, то на юге - только ленивый не ходит со стволом, а Ставропольский край скоро заселят "зверьки" вытеснив коренное население, и эта орда обожравшись исконно русской землицей, может двинуться дальше.
"Тяжко приходится казачеству, сдерживая ненасытных жителей гор. Порушены на Руси родовые связи, помогавшие выстоять в самых тяжелых условиях. А мина под все это, закладывается именно сейчас!", - Монзырев вздохнул, отвлекся от грустных мыслей.
Перед выходом в поход, совсем уже поздним вечером, когда голова отказывалась работать, а тело ныло, высказывая пожелание отдохнуть от трудов праведных, в погосте объявилась ведунья. Прошла в трапезную в сопровождении Ленки, где Галка с подругами как раз кормили уставших домочадцев, глянула на женщин насмешливым оком:
– Кыш отсюда, девки, - слегка шевельнув ладонью, заставила тех неохотно подвинуться в сторону двери.
Одобрительно хмыкнувший Горбыль, сидящий за столом с набитым яствами ртом, тут же нарвался на ее тяжелый взгляд.
– Да и вам, витязи, стоило бы выйти. Мне с боярином потолковать с глазу на глаз потребно.
Оставшись вдвоем, ведунья присела рядом.
– Готов к походу?
– Умаялся, сил нет. Может чего и не учел, может и забыл чего, но сейчас уже все это побоку. Завтра выступаем.