Кромешник

О'Санчес

Гек уже устал от чудес и парадоксов, а они все не кончались. Следствие продолжалось четверо суток и шло в три смены, беспрерывно. Гек держался дебилом и в тени: он поздно пришёл, тот мужик кричал про какие-то погоны свои и психовал, дедов, похоже, побил, рубашку вот ему разорвал, потом чавкал как свинья, а потом вдруг бросился на шконку и затих. Деды тоже легли спать, ну и он ничего не видел…

На Ванах же обломали зубы многие поколения дознавателей всех видов и квалификаций. Короче говоря, полковник, отвечающий за следствие, убедился, что имело место дикое, непонятное, но самоубийство. Иначе, например, невозможно было объяснить появление в камере гвоздя (кто признается, что не обыскивал юного сидельца перед заводом в камеру?). Но самоубийство не имело права на существование в той немыслимой обстановке, в которой давно уже пребывала Крытая Мама, тёмная ипостась пыльного городка Сюзерен.

Корневое, основополагающее чудо, стронувшее лавину всех последующих чудес, заключалось в том, что в тенета Крытой Мамы однажды попал всамделишний

шпион, агент британской разведки МИ-6. Но с помощью авуаров кабинета министров Ее Величества удалось склонить «хозяина» тюрьмы к щадящему для агента англичан режиму: никаких побоев, сносная жратва, тайная переписка и, похоже, даже вербовка алчного чиновника, безупречного до этого начальника первой (по значимости) тюрьмы государства Бабилон. Будь это американский, русский или какой другой шпион, друзьям начальника тюрьмы удалось бы пригасить дело и спровадить его в почетную ссылку, подальше от эпицентра скандала, но это был агент ненавистных Господину Президенту британцев (англичан, как он их упорно называл). Завертелось следствие, которое, как всегда в таких случаях, выявило ужасающую картину взяточничества, воровства и некомпетентности. Люди из системы безопасности на этот переходный период взяли на себя управление огромным, но при этом тонким и сложным тюремным механизмом. И механизм тотчас же заскрежетал и начал давать сбои. И не то чтобы отстранили от дел всех специалистов, и не то чтобы среди людей Службы не нашлось знающих свое дело тюремщиков, нет – дело шло вкривь и вкось как раз из-за несбалансированно большого числа контролеров и опекунов, желающих бдительностью своей выслужиться перед Господином Президентом. Расстреляли начальника тюрьмы, не вовремя вмешался британский МИД, напомнил про своего гражданина – под горячую руку шлепнули и того. Требовалось нечто положительное как результат очистки авгиевых конюшен. И тут вспомнили о двух старых Ванах, рассованных по мрачным, без малого карцерного типа одиночкам. Было решено отпустить их на волю, если они покаются публично в грехах и порвут с преступным образом жизни. Те, конечно, изъявили потребность посоветоваться с себе подобными. Им разрешили встретиться друг с другом, хотя кто конкретно разрешил – концов найти не смогли. И дальше бардак шел по нарастающей: никто не знал, что с ними делать дальше, коль скоро перевоспитания и раскаяния не получилось, – расстреливать ли, спустить обратно в одиночки, продолжить процесс перевоспитания? Верх брала то одна, то другая точка зрения, но как только дело доходило до письменного оформления – так стоп. Господин Президент по случаю двадцатилетия окончания войны совершенно определенно высказался о полном искоренении из жизни страны преступных элементов, препятствующих процессу социальной реабилитации граждан в местах временного ограничения свободы, так что никто не желал рисковать – показывать ему, что существуют остаточные явления в лице двух непримиримых стариков. Но в то же время никто не отменял рутинные показатели эффективности работ и отчетов по ним. Поэтому к Ванам время от времени водворяли подсадных, отчитываясь о работе, посылали наверх служебные записки, разные, в зависимости от вкусов и установок тех, к кому на стол эти записки ложились. Соответственно и циркуляры (устно-телефонные) отличались диаметрально. Смешались в один безобразный административный ком красные и голубые погоны, тихушники и фанфарники, бездельники и работяги. Когда начался ремонт, представители и новой, и прежней администрации окончательно потеряли служебный рассудок, и если бы не старая надзирательская гвардия – не миновать бы начальникам еще одного грандиозного внутреннего скандала. Седые, опытные и косные до обызвесткования унтеры-ветераны и коридорные продолжали вести дело старинным обычаем, и худо-бедно тюремные жернова вертелись, несмотря на песок. Одной из таких песчинок оказался Гек, дело которого, поскольку вырвалось из общего «прощеного» потока, потеряло значимость, принялось вдруг путешествовать чуть ли не по всем зонным адресам, наматывая круги канцелярских рикошетов. Будь его дело на столе у тюрьмы-адресата, его бы разобрали в два счета, скинув дежурному следователю, оттуда в спринт-суд, оттуда на волю. Но уж в случае какой задержки во взрослую камеру, а тем более к Ванам, его бы не поместили. Но раз дела нет, а дурак дежурный принял в свое время парнишку без полного документного «приданого», то и взятки с них гладки: сидит – пусть пока сидит, где сидит – где получится. Найдутся те, кто разберется, у них головы и звездочки большие…

Самоубийство агента-сушера ещё больше накалило атмосферу. Вот-вот слухи о беспомощности должностных лиц сюзеренской тюрьмы должны были докатиться до слуха Господина Президента. И чьи головы должны искупить ошибки в работе?

На долгом, потном совещании красных и голубых погон был выработан план действий, и его немедленно взялись претворять в жизнь.

На пятые сутки после недоразумения со слабонервным агентом дёрнули на допрос Варлака. Ваны ничуть не удивились: они давно и наизусть знали все возможные ходы дознавателей, очередные поколения которых заново делали те же открытия в области поиска доказательств, что и прежние следопыты. Варлак держался безо всякого понта, рассудительно и просто, чем почти снискал симпатию тюремщиков. Те, в лице грубого и решительного заместителя по режиму, бессменного на протяжении шестнадцати лет, прямо заявили Варлаку, что и он и кент его зажились на этом свете,

что весь вопрос в том, насколько безболезненным будет для них переход в лучший мир. Варлак подтвердил, что давно, мол, пора, да смерть не приходит… Угрозы ничего не дали. Но на уговоры Варлак стал поддаваться помаленьку и наконец предъявил свои условия: они с Субботой берут на себя жмура, Аллах простит им этот грех. У них должен быть месяц жизни – в виде следствия, медствия или ещё как – их не волнует. Но никаких ненужных допросов, дополнительных ночных и многочасовых уточнений. Должен быть регулярный грев – хорошая жратва с мясом, с горячей похлёбкой. Курево – пачка в день, сигареты без фильтра. Чай – куб в пятьдесят граммов цейлонского на два дня. Сокамерник (но не парафин и не пидор), чтобы «уважал» – убирал, прислуживал, мыл полы и т. д. Связь с блатными из других камер во время прогулок и по воскресеньям. Примерно все… Шмотки потеплее. Бумага и карандаш, зажигалка или спички. И кипятильник.

Куда деваться, администрация согласилась почти на все условия, но в связях с блатными отказала наотрез, без обсуждений. Тут и Варлаку пришлось умерить аппетиты, тем более что связываться ему было в общем-то незачем и не с кем. Но в вопросе с сокамерником упёрся Варлак. В последний свой месяц они хотели пожить по-людски, уважить свою старость, чтобы слуга был. После недолгого раздумья погоны нашли остроумный выход: тормознуть ещё на месяц парнишку, в интересах следствия, разумеется. Условие Ванов будет выполнено, но связи с другими сидельцами (дебил-малолетка не в счёт) у старых мерзавцев все-таки не будет.

– Будь по-вашему. И ещё: нам нужна бутылка коньяку и две бутылки пива.

– Ещё чего! И тоже – каждый день?

– Нет, только один раз, завтра. Причём завтра, скажем, коньяк, а на следующее утро – литр пива, на опохмел души.

– Нет, – коротко и бесповоротно ответил Варлаку полковник из Службы, самый старший среди присутствующих.

– Нет – и не надо, – хладнокровно согласился Варлак. – Вскрыться мы с Субботой и без вашей трамбовки можем.

Угроза подвесить на уши властям ещё два самоубийства вместо надёжно раскрытого преступления, когда все отлажено и обговорено уже, тех отнюдь не прельщала. А в том, что старые урки способны на подобную гадость, сомневающихся не было. Полковник привык все же руководствоваться интересами дела и сумел с собой справиться, он дал добро на дополнительные требования Вана. Дальнейшее было делом техники: выработали форму и поэтапность признаний, распределили роли и ответственность и расстались. Правда, обошлись без рукопожатий: побрезговали обе стороны.

В камере Варлака ждали с нетерпением, пусть внешне это и не проявлялось. Суббота мирно покуривал у стенки и развлекал Гека рассказами о довоенных порядках в тюрьмах, не забывая комментировать отличия в старой и новой «жиге» – жаргоне, на котором разговаривают блатные. Гек, зная, что по блатному закону Суббота не имеет права отказать ему в ответе на «общеобразовательный» вопрос, неутомимо выспрашивал и тоже сравнивал прежние и нынешние понятия и законы. Однако Субботе подобная настырность и любознательность Гека не только не была в тягость, но даже искренне радовала. Кстати, слушая Субботу, Гек понял, почему угонщиков автомобилей иногда называют, как и барыг, каинами…

– Соскучились, дети мои? – В дверях камеры стоял Варлак – рот до ушей.

Надзиратель ушёл, и Гек едва дотерпел, пока Варлак, кряхтя, сходит в туалет, вымоет и вытрет руки, с кряхтением же усядется за стол. Суббота вопросительно склонил голову: вслух задавать вопрос, демонстрируя несдержанность, – удел невоспитанных работяг и мусоров-лягавых.

– Как по маслу, – ответил ему Варлак. И, поворачиваясь к Геку, а значит и делая разговор общим, легко пожаловался: – Вздёрнуть их немного пришлось на старости лет. Такие твари подколодные, что «костыль» изо рта вырвут и глазом не моргнут! Жмура мы на себя взяли, без Гека.

– Сколько у нас времени? – Теперь уже Суббота мог спокойно задавать вопросы и вслух.

– Месяц, день в день, начиная с завтрашнего дня. Малёк, я договорился, чтобы тебя ещё на месяцок тормознули, в одном дому с нами. Ты как, не против?

Ещё бы Гек был против! Это было бы свинской неблагодарностью с его стороны – Ваны взяли на себя подрасстрельное дело, чтобы спасти от тюрьмы Гека, а он лишний месяц не отсидит? (Гек в простоте душевной как-то забыл, почему он полез на новый срок.) Да и сидеть-то – с КЕМ? Чомбе с Карзубым о такой чести и не мечтали…

– Без вариантов. А что через месяц?

– На волю выйдешь.

– Варлак, ну ты как с маленьким со мной. С вами что через месяц, по одиночкам опять?

Суббота закашлял, и было непонятно, то ли он смеётся, то ли просто подавился.

– Нет, Малёк, мы с Варлаком на Луну полетим и вернёмся не скоро.

– Не понял!…

– Нам мистер вышак семафорит: «О чётком прибытии в сердце в точно назначенный срок».

– На хера такие жертвы? Я возьму на себя и лучше отсижу свой пятерик и выше, чего там, раз такое дело…

– Не надо ругаться, ведь я тебе говорил уже по этому поводу, ты урка, а не дешёвый баклажан, чтобы шуметь и ругаться в общественных местах. Дело решённое, нам ведь так и так капец приходит, живыми не отпустят, ты сам видел. А тут – я договорился, месяц у нас будет тепло, сытно и весело. Между прочим, во многом это из-за тебя.

– Ещё бы, этого я не забуду, сколько буду жить… Я…

– Прикуси язык и слушай, что тебе скажут старшие, балабокан! Дело нешуточное, а ты трещишь без умолку… Вик, изложи ему наши планы, а я пока горло прополощу.