Кронос
Шрифт:
Андреа улыбнулась:
— Он выплевывает людей обратно.
— Точно, — подтвердил с улыбкой О'Ши.
— Если Кронос и проглотил, а затем выплюнул кого-то несколько тысяч лет назад, то вовсе не факт, что он проделает это снова, — сказал Аттикус, чувствуя, что вот-вот взорвется.
О'Ши в оборонительном жесте поднял руки.
— Я думаю, что Джиона не первая со времен Ионы. По моему мнению, Кронос периодически повторял такое в последние несколько тысяч лет. И действует ли он как оплот Бога или нет, но он тем самым изменял проглоченным людям жизни, направлял их на новый путь. На протяжении истории встречаются,
К примеру, — сказал О'Ши, ловко управляясь сразу с двумя ноутбуками — настоящий компьютерный гик. [42] — В тысяча шестьсот тридцать восьмом году священник по имени Джон Уилрайт плыл на лодке к поджидавшему его в открытом море галеону — и вдруг пропал. Полагали, что он утонул. Но два дня спустя его вынесло на побережье Нью-Гэмпшира. Вскорости, вместо того чтобы вернуться, как планировалось им ранее, в Англию, он основал город Эксетер.
Аттикус посмотрел на Андреа и увидел, как та побледнела.
42
Гик — эксцентричный человек, одержимый технологиями, в том числе компьютерными.
— Ты в порядке? — шепотом спросил он.
— А? Да, все хорошо, — Андреа выдавила улыбку и взглянула на экран компьютера. На нем был выведен документ, озаглавленный «Соглашение поселенцев в Эксетере, Нью-Гэмпшир, 1639 год». Год спустя после исчезновения священника в море.
На втором ноутбуке О'Ши вывел фотокопию страницы из старого рукописного журнала. Текст был практически нечитаем, но О'Ши и так знал его содержание.
— Это сообщение Джона Джослина. Первое письменное упоминание о Кроносе в историческое время. Он наблюдал его в Массачусетсе на полуострове Кейп-Энн, там, где расположены Глочестер, Рокпорт. К северу от Бостона. Что самое примечательное — было это в 1638-м, в тот самый год, когда пропал Уилрайт. И второе: чтобы попасть на побережье Нью-Гэмпшира из Бостонской гавани, необходимо миновать Кейп-Энн.
Аттикус покачал головой. Трудно было поверить в то, что он сейчас слышал. Он и хотел бы, но логика восставала против.
О'Ши лучезарно улыбнулся.
— Послушайте, Аттикус. Неужели вы не понимаете, что это означает? Я не думаю, что ваша дочь умрет. По крайней мере, не Кронос станет причиной ее смерти. Это существо по некой причине, возможно нуждаясь в своеобразном временном симбиозе, заглатывает людей, держит их некоторое время в своем чреве, а потом выплевывает живыми, как кошка выплевывает комок шерсти.
Аттикус почувствовал, как начала рушиться стена неверия, и вновь ощутил надежду. Уже одно то, что Джиона была все еще жива внутри Кроноса, позволяло предположить невозможное. Тревоги и страхи уступали место облегчению, которое готово было овладеть его рассудком, но тут он вспомнил одну фразу из сказанного лжесвященником:
—
Улыбка снова сошла с лица О'Ши.
— Полагаю, это зависит от нас. — Он посмотрел в глаза Аттикусу. — Поймите: я достаточно хорошо изучил Тревора Манфреда. Он ни за что не прекратит охоту на Кроноса. Когда он начинает какое-то дело, он обязательно его завершает. Он убьет Кроноса, и я сомневаюсь, что перед этим попытается спасти вашу дочь.
— Но мы же все ему объясним, — сказала Андреа. — Он нас послушает. Должен послушать.
О'Ши только пожал плечами:
— Ну, дело ваше.
Аттикус смотрел на изображение Левиафана, мысли же его были заняты одним: как спасти Джиону? Никто из смертных не смог бы остановить его, когда он так жаждал мести. Теперь же и сам Господь не помешает ему спасти дочь. А если теория О'Ши справедлива, то Бог будет на его стороне.
42
На борту «Титана»
После того как Аттикус принял решение, они с Андреа осторожно пробрались в его апартаменты. По рекомендации О'Ши, поговорили немного о том, как прекрасно вечернее небо в открытом океане, чтобы ни у кого не возникло подозрений в отношении причин, побудивших их покинуть каюту. Они говорили также о Джионе и о том, как надеются они на помощь Тревора. Ни единого дурного слова не было произнесено в его адрес. Весь разговор казался таким веселым, полным надежд… и липовым — предназначенным для того, чтобы убедить взбалмошного хозяина в отсутствии у них бунтарских намерений.
Когда темнота сгустилась над заливом Мэн, Аттикус погасил все лампы, за исключением единственной, в ванной. Это позволило им обоим расслабиться. В почти полной темноте даже самая лучшая камера не смогла бы зафиксировать их действия. По словам О'Ши, следящие камеры не были оборудованы инфракрасной оптикой для съемок в темноте. Поэтому Аттикус и Андреа спокойно занимались своими делами, не опасаясь слежки. Но чтобы их не подслушивали, приходилось говорить шепотом… или — почему было бы не создать фон?
Из стоящего у кровати проигрывателя раздавались громкие звуки баллады саксофониста Кенни Джи. Они хотели послушать какую-нибудь радиостанцию, но так далеко от берега поймать ничего не удалось. Диск Кенни Джи был лучшим, что они нашли в отвратительной коллекции, хранившейся в шкафчике у кровати. Аттикус хотел даже сходить к О'Ши и попросить диск роллингов, но подумал, что у техно-гика и лжесвященника музыка, скорее всего, хранится на жестком диске в виде скачанных из Интернета mpЗ-файлов, а не на фирменных CD-дисках. В колонках, разрывая барабанные перепонки, надрывался саксофон, уступив затем место более спокойным джазовым мотивам.
— Пожалуйста, Боже, убей меня, — взмолился Аттикус, уверенный, что не выдержит этой какофонии.
— Не так уж это и плохо, — возразила Андреа, с наслаждением растянувшись на простынях. Помимо разговоров ни о чем они также уделили внимание ранам друг друга. Прикладывали поочередно завернутый в марлю лед, осторожно поглаживали их, но не более того. Ничего такого, что выходило бы за рамки отношений врача и пациента. За ними почти наверняка следили, и уж точно все происходящее в комнате записывалось.