Шрифт:
Глава 1
Сказочный лес
Был обычный серый питерский вечер. Я пошел бродить в дурном настроении, шепотом напевая привязавшуюся с самого утра древнюю песню.
Бывают в жизни человека такие дни, когда все кажется скучным, опостылевшим до предела. Называется это состояние по-разному – аглицкий сплин, русская хандра… Сырой каменный дух города, тяжелое низкое небо, люди вокруг хмурые, нужного автобуса ждешь час, любые мелочи раздражают до глухой злобы, переходящей в тоскливое равнодушие… Даже воробьи, кажется, не чирикают, а ругаются матом.
Исконно
Еще вариант… Но с Джулией мы поссорились по обоюдному согласию, со Светой мне ничего не светит, а к другим девчонкам еще не успел натоптать тропки. Да и вообще, в таком настроении не только с противоположным полом общаться – даже подходить к людям небезопасно. Можно случайно наброситься и покусать.
Еще вариант… Пойти в клуб, не время, конечно, но там в любое время можно кого-нибудь встретить. Потягать железо, побоксировать с грушей, вышибить дурь из малолеток, самому получить от кого-нибудь старшей группы… Но Дед вчера матерно напутствовал меня раньше пятницы в Штаб-квартире не возникать, за дело, признаюсь…
Что такое осень?
Город скучный и блеклый, словно на глаза надели фильтр сепии. Небо под ногами в отражении луж серое, пока неплачущее, но уже вот-вот уронит морось. Листья не пылают воспетыми в стихах осенними красками – тоже серые, мокрые, обвислые на ветвях деревьев, на дороге бурыми кучами. Серые мокрые стены. На серые лица серых людей нет сил смотреть.
Эх, врал классик, говоря о красоте этого времени года… А может быть, и не врал, просто редко доводилось Александру Сергеичу встречать ее – осень, то есть – в Северной столице. Потому как его постоянно ссылали то ли в Михайловское, то ли в Ясную Поляну… Литературу я знал слабо.
Чего мне никак не может простить Валерия Олеговна. При мысли о школе настроение упало ниже канализации. Учеба-спорт-друзья, стандартный треугольник дел, но что-то никак не впишусь в ритм…
Я приостановился, разглядывая свое отражение в зеркале лужи. Сутулый худощавый мрачный тинейджер. Серая грязь на серых джинсах. Серая ветровка плохо защищает от холода. Лицо серое, длинное, унылое. Прыщей не видно, но – переходный возраст, семнадцать без месяца лет, пумба… пурге… перцу… пу-бер-тат-ный период, знать бы, кто выдумал слово, отыскать бы и набить ему морду. Глаза серые в обводках серых кругов, серые, давно не стриженные волосы торчат из-под косо надетой вязаной шапочки. Похож на растрепанного серого воробья, греющегося на канализационном люке.
Этюд в серых тонах. Тьфу.
И свое отражение в мутной глади воды я прицельно разрушил белой пеной слюны. Плевок закачался, небо заходило волнами над моей головой. Я широко шагнул через лужу, увяз, грязь с непристойным хлюпом и чмоком выпустила боты.
И вот иду я куда глаза глядят, куда ноги несут. По Питеру не стоит вот так ходить, не торопясь и безо всякой цели. Но мне уже настолько все было по барабану, что я не замечал ни сгустившейся тьмы, ни того, что забрел в чужой, незнакомый район.
И зачем-то свернул в парк.
Это не было придурью,
Вот я и заблудился. А вдобавок промок насквозь, замерз как собака и собрал на ботинки по паре кило грязи. Пришлось останавливаться и стряхивать лишний груз.
Близко к тропе рос огромный раскидистый вяз, его корявые, уже безлистные ветви удерживали низкое небо. Я подошел к великану, немного попинал ствол, оперся о низко растущую ветку и с силой провел подошвой о выступающий корень.
Внезапный порыв ледяного ветра просквозил до костей. Швырнул под ноги желтые листья, сбросил с ветвей град капель мне в лицо. Я непроизвольно зажмурился и облизал губы, вкус настоянной на осени воды напомнил что-то из детства. Melancolie чуть попустила, казалось, сейчас открою глаза, и все переменится…
– Да, – сказал я вслух. – Пусть все переменится!
Тогда-то это и произошло. Закружилась голова. Показалось вдруг, что я падаю вверх. Съеденный дома бутерброд подпрыгнул к горлу, ноги подкосились, и я с размаху уселся…
Нет, не в грязь. В траву.
Я осторожно открыл глаза. Внимательнейшим образом исследовал на вид, запах и вкус то, на чем сидел, и пришел к выводу, что это именно трава, сочная, свежая трава, словно и не сентябрь сейчас потихоньку травил чахлую городскую зелень.
Что за… Так, минуточку. Здесь же только что была грязь. Куда грязь дели?
Отбросив сорванный пучок этой до странного летней травы, я выпрямился, окидывая парк взглядом, и обалдел.
Потому что он, парк, в котором я находился, превышал размерами и запущенностью любой питерский парк, пусть даже его запустили тогда, когда мой город называли Петроградом… или когда Александр Сергеевич болтался по брегам Невы в компании Онегина, своего доброго приятеля…
Мне даже показалось, что это не тот парк, в котором я был минуту назад.
Я протер глаза. Опять пощупал траву под ногами. Провел пальцами по коре дерева, около которого стоял. Поднял и искрошил в пальцах сухой желтый лист.
Потом, бросив заниматься ерундой, я почти бегом направился туда, откуда, как мне казалось, я пришел.
Сюрприз – отсутствие тропы под ногами. А ведь была. Затоптанная, заросшая травой, покрытая грязью и лужами, но была. А сейчас нет.
Еще сюрприз – я шел уже минут пятнадцать, но парк все не кончался и, похоже, не собирался этого делать.
Велика ты, земля русская…
Еще сюрприз – мне показалось, что вокруг светает. Через какое-то время оказалось, что не показалось.
Ну это уже слишком!
На часах – десять без пяти. Вечера. Я схватился за мобильник – «Нет сигнала».
Да что же это такое творится в Датском королевстве, а?!
Так, спокойно. Вдох-выдох, нащупать пульс. Это что, у меня пульс такой? Да, похоже, это он самый… Ну, успокоился? Совсем успокоился?
Теперь давайте сядем и пораскинем мозгами, подумаем, что, массаракш, происходит…