Шрифт:
Annotation
«Ресторан опустел. Остались только я и Леонид Антонович. Было далеко за полночь. Усталые лакеи с измятыми, желтыми лицами тушили лампы. По той „развязности“, с которой они обмахивали салфетками мраморные доски соседних столиков, чувствовалось их неудовольствие против двух поздних и невыгодных посетителей…»
Александр Иванович Куприн Кровать
Александр Иванович Куприн Кровать
Ресторан опустел. Остались только я и Леонид Антонович. Было далеко за полночь. Усталые лакеи с измятыми, желтыми лицами тушили лампы. По той «развязности», с
– О, это была удивительная кровать! – продолжал Леонид Антонович. – Только в добрую, затейливую старину и делались такие широкие двухспальные кровати, на которых, в случае надобности, можно было свободно танцевать кадриль. Вероятно, ей было лет около восьмидесяти, если не больше, но она сохранилась очень недурно. Ее спинки и бока из цельного, массивного красного дерева, покрытые резьбой и украшенные бронзовыми горельефами, производили впечатление чего-то семейного, солидного, почти торжественного. Тонкие витые бронзовые колонки, возвышавшиеся по четырем углам кровати, сходились вместе наверху и образовывали остов пышного балдахина. Толстые, улыбающиеся амуры, с ямками на щеках и на локтях, грациозно поддерживали ниспадающие до самого пола великолепные штофные занавеси.
Увидел я эту кровать среди кучи всевозможной рухляди, нагроможденной в аукционной зале, куда меня завлекли отчасти праздная скука, отчасти страстишка к антикварным вещам… Впрочем, я всегда был склонен думать, что даже такими, с виду совершенно бесцельными поступками человека управляют неизбежные, математически точные законы судьбы. Оценщик закричал:
– Кровать двухспальная… цельного красного… бронзовые украшения… стиль рококо… полог штофный, с вышивкой ручной работы… ножки поломаны… пятнадцать рублей… Кто больше?..
Во мне вспыхнул огонек коллекционера, и я сказал умышленно небрежным тоном:
– Гривенник.
– Пятнадцать рублей десять копеек… кто больше?.. Кровать двухспальная… рококо… Кто больше?
Недалеко от меня толклась шумная кучка каких-то подозрительных личностей, в картузах, в длинных сюртуках, в сапогах бураками… По их непринужденности, шушуканью, бросаемым и подхватываемым на лету шуточкам и многозначительным словечкам я догадался, что это маклаки – завсегдатаи аукционов. Один из них высунулся вперед и крикнул:
– Полтинник!
– Пятнадцать рублей пятьдесят копеек… Кто больше?
Я набавил еще гривенник. Темная личность – полтинник. Я – еще гривенник, он – еще полтинник. Хотя я и начинал волноваться, но владел собою прекрасно: это уж такой специальный аукционный опыт. Однако когда кровать возросла до тридцати рублей, я почувствовал себя неловко. В кармане у меня в этот вечер было всего-навсего тридцать шесть рублей с какой-то мелочью – все мои жизненные ресурсы до конца месяца.
– Тридцать один рубль шестьдесят копеек, – повторил аукционист, – кто больше? Я молчал.
– Кто больше?.. Раз! Он глядел на меня вопросительно. Я заложил руки в карманы и продолжал молчать, хотя сердце у меня в груди так и прыгало.
– Тридцать один рубль шестьдесят копеек… кто больше?.. Два!
Между темными личностями произошло смятение (очевидно, они набивали цену ради того, чтобы получить отступное или чтобы отвадить конкурента). Я нагнулся, осмотрел с самым пренебрежительным видом сломанные ножки, даже пошатал их немного и сказал, решительно повернувшись спиною к оценщику:
– Только на дрова и годится… Тридцать два рубля и больше ни копейки. Темные личности спасовали. Кровать осталась за мною. Когда я привез ее домой и отмыл толстый слой грязи, покрывавший бронзовые горельефы, то был поражен их художественным исполнением. Их было два, по одному на каждой спинке. Они изображали свадебное шествие
Я был очень доволен своим приобретением… Но несчастие подкарауливало меня. Великолепная кровать вскоре совершенно разрушила мое спокойствие, – спокойствие старого, обеспеченного холостяка, закоренелого в своем ленивом эгоизме, молчаливого врага женщин, суетную потребность в которых мне давно уже заменяло антикварное увлечение.
Кто бы ни заходил ко мне: товарищи по службе, любители старинных вещей или, наконец, просто знакомые, всех их одинаково интриговала моя кровать в стиле ро-коко. Все они, точно сговорившись, поздравляли меня «со скорым вступлением в законный брак» и спрашивали имя «нареченной». Тщетно я разубеждал их, клялся им, волновался, кричал, бранился, – они мне не хотели верить. Они с сомнением качали своими бараньими головами и возражали с двусмысленными скверными улыбками:
– Ладно, ладно, Игнатий Самойлович… вы нам, пожалуйста, очков-то не втирайте! Это, как хотите, – «ложе брачных наслаждений», а не холостая кровать. Слух о кровати распространился по всему городу, и вскоре квартира моя наводнилась целым потоком праздной публики. Приходили такие господа, глядя на которых, я никак не мог сообразить: где и как я мог с ними познакомиться. Одни предлагали мне приобрести у них «по случаю» мебель, другие – лошадей, третьи рекомендовали мне церковь и певчих, четвертью ничего не предлагали, но говорили сальности. Я чувствовал, что вид моей необъятной кровати возбуждает во всех самые гнусные мысли. Я негодовал и краснел, но уже начинал сознавать, что в мою спокойную жизнь вторгнулось неотвратимое влияние какого-то злого рока, который зацепил меня и влечет куда-то. Я гипнотизировался. Больше всех досаждали мне мои квартирные хозяйки. Их звали: Лина, Мина и Eudoxie. Это были три старые девицы, длинные, черные, плоскогрудые и злые. Я сделался внезапно центром нежных попечении, кокетливых улыбок, скабрезных намеков и каких-то безмолвных, но нетерпеливых упований. Рок тащил меня с ускоряющейся быстротой. По ночам, во время бессонницы, лежа с открытыми глазами под величественным балдахином моей кровати-рококо, я пробовал бороться с этими таинственными силами, со всех сторон толкавшими меня к гибельному решению… Но бесплодно! Почем знать, может быть, души целых рядов поколений, любивших и наслаждавшихся на этой кровати, может быть, эти коварные души продолжали по ночам незримо копошиться и прятаться в тяжелых складках штофных занавесей? Терзаемые ревностью к узурпатору их земной реликвии, они заставляли амуров улыбаться, покачивать кудрявыми головками и шептать насмешливо:
– Твоя кровать слишком широка для одного… слишком широка… слишком широка… Тебе в ней будет и холодно, и пусто, и страшно… страшно… страшно… Но я возражал:
– Кто же разделит ее со мной?
– Глупый вопрос! Отчего бы тебе не попросить об этом смугленькую Eudoxie? – шептали амуры.
– Eudoxie? Но она ведь не так уже молода…
– А ты разве так уж молод? Посмотри-ка на свои седые виски.
– Кроме того, кажется, она и не особенно блещет красотою.
– Пустяки. Это только кажется. Вглядись в нее как следует – она, в сущности, прехорошенькая девушка.