Кровавые девы
Шрифт:
Разумеется, никто из членов невероятно богатой семьи Орловых (Эшер произносил и писал их фамилию с двумя «ф» на конце) не выезжал в окрестности Чикаго — все передвижения этого приближенного ко двору семейства были хорошо известны и не составляли тайны для полиции.
— Так и знал, — прорычал Эшер. Все остальные сведения о себе он сообщал скучающему чиновнику с той долей нетерпения, высокомерия и надменности, которая еще не могла стать поводом для задержания, зато, как он выяснил, позволяла остаться неузнанным теми, кто ранее сталкивался со скоромным профессором Лейденом.
Сейчас, когда международные
Покончив с департаментом полиции, Эшер нанял извозчика и велел везти себя на Каменный остров. Нужный ему дом оказался роскошным особняком, почти дворцом. У вышедшего на звонок лакея в напудренном парике и красно-голубой ливрее он спросил, в городе ли сейчас князь Разумовский. Лакей на безупречном французском ответил, что его превосходительство действительно в городе, согласился (за два рубля) взять визитную карточку месье Пламмера и выяснить, дома ли князь, после чего провел Эшера в гостиную, по сравнению с которой жилище леди Ирэн Итон казалось ист-эндской лачугой. Вернувшись, слуга дал понять, что его хозяин все же снизойдет до беседы с американцем, пусть даже в столь неподобающе ранний час (был час пополудни).
— Прошу сюда, месье.
Сидевший за столом князь бросил на Эшера взгляд, в котором не было и тени узнавания. Как только за лакеем закрылась дверь, Эшер снял пенсне, принял более естественную позу, избавившись от «американской» надутости, и своим обычным голосом спросил:
— Ваше превосходительство?
Лицо золотовласого гиганта преобразилось:
— Джейми?
Эшер прижал палец к губам. Голос князя Разумовского напоминал оперный бас.
— Боже правый, дружище! — князь обошел стол, обнял Эшера за плечи и расцеловал в обе щеки. — Откуда вы взялись? Я думал, вы…
— Да, — сказал Эшер, жестом призывая к молчанию. — Я прибыл в Петербург по личным делам, ваше сиятельство. Даже мое начальство не знает, что я здесь.
— А ваша прелестная жена…
— Осталась дома.
— Что ж, — Разумовский покачал головой. — Сейчас Великий пост… — он театрально пожал плечами. — Не желаете составить мне компанию на благотворительном балу Теософского сообщества? Две черногорские княжны надеются собрать последние пожертвования, прежде чем все сбегут в Крым. Я был бы рад видеть вас этим вечером в Зимнем. Прием обещает быть многолюдным, ведь туда явятся все городские шарлатаны, а также те, кто надеется снискать благосклонность их высочеств.
Князь пригладил роскошные усы. Эшер знал, что под «всеми» он подразумевает две-три тысячи человек (из полуторамиллионного населения города), принадлежащих к высшим слоям чиновничества или же ставших известными благодаря своей профессиональной деятельности.
— Почту за честь, ваше превосходительство, — Эшер наклонил голову, радуясь, что догадался захватить вечернюю одежду. Впервые он встретил Разумовского не в Петербурге, а в Берлине, где князь был занят сбором текущей информации от своих агентов — министерских служащих с подмоченной репутацией или кайзеровских офицеров-штабистов, которые жили не по средствам и не возражали против уплаты своих карточных долгов, не задавая при
В Петербурге почти не было сотрудников его собственного министерства, о которых он мог бы сказать то же самое.
— Чудесно! Wunderbar! — князь указал ему на кресло подле печи (монументального сооружения, выложенного цветными плитками с позолотой) и позвонил в колокольчик. — Нельзя же постоянно выслушивать банальности о положении в Сербии или общении с мертвыми: обеим этим темам заметно недостает надежных сведений. Не хотите выпить со мною чаю, Джейми…?
— Мистер Пламмер. И, наверное, мне лучше ответить вам отказом. Разве в городе нет никого из Берлина? Или кого-нибудь, кто бывал в Южной Африке?
— Или в Китае? Вене? Боснии? Месопотамии?
— Кто рассказал вам о Месопотамии? — с усмешкой спросил Эшер, и Разумовский погрозил ему пальцем.
— Никому не под силу запомнить все лица, Джейми. Ни вам, ни им. Насколько мне известно, все эти славные парни из немецкого посольства служат здесь со времен царя Александра — или Екатерины Великой, если уж на то пошло. А теперь расскажите, чем я могу помочь в ваших «личных делах», которые погнали вас за тысячу восемьсот миль от прекрасной мадам Эшер в то самое время, когда Германия спит и видит завоевание Марокко, а всему миру грозит революция…
— Меня это не интересует, — твердо ответил Эшер и согласился на чай — крепкий (в Англии даже кофе не был таким крепким), с кусочком сахара, в стакане с серебряным подстаканником, который ливрейный лакей соизволил подать ему на подносе.
Князь подождал, пока слуга выйдет, и спросил уже более тихим голосом:
— А что вас интересует, Джейми? Сейчас не самое лучшее время года, а вы проделали поистине долгий путь.
— Я ничего не знаю об истине, — так же тихо сказал Эшер, — а что касается информации, которую я ищу, то вам она покажется полной бессмыслицей.
Он на мгновение замолчал, прикидывая, сколько вопросов он сможет задать без того, чтобы спровоцировать русских на собственное расследование, — а также насколько полным будет составленный Лидией отчет, который, как он надеялся, вот-вот должен был придти…
Одно только определение «немецкий», в особенности в сочетании со словом «ученый», могло привлечь внимание Третьего отделения… и в итоге привести к депортации. Поэтому Эшер спросил о другом:
— Вы не могли бы разузнать в полиции — или, возможно, в Охранном отделении, — не было ли в Петербурге случаев так называемого самовозгорания людей?
Разумовский высоко вскинул брови:
— Как у Диккенса?
Эшер кивнул:
— Как у Диккенса.
— Но почему..?
Эшер вскинул руку и покачал головой.
— Мне нужно знать, вот и все, — сказал он. — Не обязательно, чтобы эти случаи были доказаны, достаточно лишь сообщения о них. Меня интересуют последние два месяца.
Если не получается взяться за дело с одного конца, можно подойти к нему с другой стороны… по крайней мере, пока не пришло письмо от Лидии.