Кровные братья
Шрифт:
Егор щелкнул сигнализацией и дернул за ручку. Дверь не поддалась. Он щелкнул еще раз.
— А, понятно. Видимо, шеф сперва открыл машину и только потом вспомнил, что ему надо еще вернуться в офис. А закрыть машину снова уже не счел нужным.
Егор сел за руль, легонько и ласково погладил его шелковистую кожу, вставил ключ в замок зажигания. Потом он улыбнулся самому себе в зеркале и повернул ключ. Раздалась ослепительная вспышка, страшный удар, и затем внезапно стало темно.
Сильнейший взрыв выбил стекла в окнах фирмы «Мировые инвестиции». Анатолий Николаевич Орликов вскочил из-за компьютера и подбежал к окну. Внизу, на
— Нич-чего себе… — выдохнул Анатолий Николаевич.
— Сказал я тебе, — вторил ему стоявший рядом Олег Лисицын.
— Бедный Егор! Он же фактически меня собой прикрыл. Ведь эта бомба предназначалась мне.
— Звони, Толя. — Олег пододвинул к нему телефон.
— Куда? — Орликов смотрел непонимающими глазами.
— Как куда? В милицию. Звони!
БИЗНЕСМЕНЫ
Голос заместителя начальника лагеря по политико-воспитательной работе, старшего лейтенанта Чупрыкина, и в обычной-то жизни невероятно гнусавый и скрипучий, доносясь из допотопных, раздрызганных динамиков лагерной трансляции, напоминал какой-то злодейский скрежет агрессивных и вероломных мультипликационных космических пришельцев.
— Повторяю. Заключенные, которым сегодня предоставлено свидание, организованно проходят в блок номер восемь. Распорядок свидания — общий: никаких личных контактов, категорически запрещается прием и передача каких-либо посылок, в разговорах запрещено касаться подробностей лагерного режима, высказывать какие-либо жалобы и претензии, выступать с заявлениями. Круг обсуждаемых тем не может выходить за рамки семейных вопросов. В случае нарушения утвержденного руководством лагеря порядка свидание будет немедленно прекращено.
В группе из десяти бритоголовых зэков, сгруппированных попарно, Олег Лисицын прошаркал к восьмому блоку. Сегодняшний вызов на свидание был для него полной неожиданностью. Он даже приблизительно не мог представить себе, кто, преодолев тысячи километров, не поленился к нему приехать. Свидание, как правило, дают только с прямыми родственниками. Отец? Да на кой хрен это ему нужно? Отрываться от бутылки, куда-то там лететь, ехать. Он и в годы совместной жизни не очень-то интересовался своим старшим отпрыском. Ну так, разве что изредка заехать кулаком по морде, в воспитательных, так сказать, целях. Да и этот минимум общений остался в далеком прошлом, после того как Олег сильно и ловко отбил летящий в его сторону кулак и какие-то доли секунды покачивался с пяток на носки, испытывая в свою очередь страстное желание врезать папаше по челюсти. Удержался. Мать? Без разрешения отца на такую дальнюю самовольную поездку она бы никогда не решилась, да и маловероятно, что ее одолевало особое желание увидеться со своим чадом. Жена Люська развелась с ним за полгода до суда. Сестра? Ну той и вообще-то всегда было плевать на Олега.
По обе стороны узкой задней двери, ведущей в блок, нависали дюжие охранники.
Здесь уже требовалось проходить по одному и с интервалом в три шага друг от друга. Обыск был весьма формальным и поверхностным: похлопали по карманам, провели жесткими ладонями, чуть-чуть перебирая пальцами, по швам. «Повернуться. Наклониться. Пошел!» То, что охрана особенно не усердствовала, было понятно. «Население» лагеря и вообще-то составляла «публика» весьма умеренных в прошлом «подвигов»: ни особо знаменитых рецидивистов, ни «законников» — так,
За дверью «диспетчерствовал» старлей Чупрыкин. «Заключенный Фомин — первый отсек, заключенный Смолин… заключенный… заключенный Лисицын — восьмой…»
Олег уселся на привинченный к полу жесткий стул перед стеклянной перегородкой, в которой было проделано небольшое круглое оконце. Сопровождающий занял свой наблюдательный пост двумя шагами правее и немного сзади. Все готово. Итак?
Дверь в противоположной части комнаты приотворилась и… «О господи! Толян! Конечно же Толян! Кто бы еще это мог быть, как не его названый „кровный брат“!»
Анатолий Николаевич Орликов не торопясь прошел к своему стулу, так же не торопясь уселся, предварительно откинув назад и в сторону полы своего элегантного черного длинного плаща. Некоторое время внимательно и молча рассматривал Лисицына.
— Выглядишь неплохо. Ну привет, хулиган.
— Толя, я так рад тебя видеть. Сижу тут как сыч одинокий, никто не приезжает, никто не пишет…
— Ну, судя по территории, которую для вас тут отгородили, компания у тебя здесь не маленькая.
— Да разве в этом дело? Это же… Да что тут говорить! Они мне нужны, как… Я имею в виду своих родных, близких.
— Ну, Олежек, твои родные — люди сложные, и ты это не хуже меня знаешь. Да и сам ты, честно говоря, особой лаской и любовью их никогда не баловал. Разве не так?
— Знаешь, когда человек попадает в мои обстоятельства, можно было бы и переступить через какие-то прошлые обиды.
— Значит, не могут или не хотят, или груз обид превышает все разумные пределы.
Конвоир, застывший на своем месте по стойке (вернее сказать, «по сидячке») «смирно», с каждым словом начинал все больше и больше настораживаться. «Черт бы их побрал, этих образованных!» Говорят вроде бы по-русски, каждое отдельное слово — понятно, а в целом — очень похоже на передачу какой-то зашифрованной информации, что, естественно, категорически запрещалось.
— Мудаки они все, мои родственнички!
— Возможно. Но уж кто-кто, а ты можешь быть вполне уверен, что тебя не забыли, не бросили… Мы ведь, в конце концов, «кровные братья». И не по названию, а по сути. Разве не так?
— Толянчик…
Вертухай уже давно нервно подергивал пальцем над кнопкой звонка. Суть беседы этих двух мужиков определенно была ему неясна. Но от решительного вмешательства в свидание, вплоть до его прекращения, что-то его пока все-таки удерживало.
— Так, Олежек, без слюней и соплей. По делу. У меня очень мало времени. Твоя проблема разрабатывается. Включены лучшие силы. Если бы ты не был таким идиотом…
— Толя!..
— Повторю. И с удовольствием. Идиотом! Но многое удалось исправить. Милиционер нейтрализован, с судьей — сложнее. Да, собственно, сейчас это уже не так и важно. Приговор вынесен, вступил в силу, наказание отбывается. Так что ни о какой отмене речь идти не может. Все акценты — на смягчение приговора, на уменьшение срока заключения…
— Обсуждать обстоятельства прошлого судебного процесса и приговора, вынесенного заключенному, запрещено! — Наконец-то немного уже очумевший служака получил возможность решительно включиться в работу. — Если вы не прекратите говорить на эту тему, я буду вынужден прервать свидание!