Круг
Шрифт:
– Ты хоть когда-нибудь спишь?
– Сплю. Днем. В седле.
– Знавала я такого, – буркнула. – Всюду у него глаза и везде руки.
– И где он?
– Не знаю. Только уходить нужно. Немедленно. По наши души мечи точатся. Сама слышала.
Растолкали Ворона и Пластуна, те подскочили, будто вовсе не ложились, и друг за другом сошли на лестницу.
– К лошадям нельзя, – прошептал Черный Коготь. – Перво-наперво туда сунутся. Шесть мечей, говоришь?
– Ага, шесть.
– По одному на каждого и двое на двоих. – Ворон и Пластун
– За одного ручаюсь.
– Наверняка двое притаились по сторонам от ворот конюшни, четверо внутри – дать войти, но не дать выйти. И к темноте, должно быть, уже привыкли.
Ага, а ты суйся в кромешный мрак, словно мышь в мышеловку!
– Войдем как ни в чем не бывало. Будто мошкара, они бросятся на горящие светочи, тут и сам не зевай. Но сначала снимем тех, что притаились у входа.
Ворон и Пластун, будто тени в безлунную ночь, скользнули за угол постоялого двора, ровно не стояли только что рядом. Какое-то время было тихо, потом в торец бревна прилетел камешек.
– Пошли.
Я или меня?.. Верна кралась за Черным Когтем, а самой стало любопытно, будто не кровь теперь прольется, а клюквенный морс. Я или меня? Станет больно или нет? Теперь или потом?..
Возвращенцы поднялись из высокой травы чуть в стороне от ворот.
– Запаляй светочи. Я первый, ты последняя. Чем меньше шума, тем лучше.
Нет, не так представляла себе схватку в конюшне. Думала, зайдут внутрь, какое-то время будет тихо, потом сделают несколько шагов, и дружинные посыплются со всех сторон. Но стоило самой переступить порог, будто в другой мир попала. Справа от входа кто-то истошно мычит, слева пыхтит, впереди человек утробно стонет, и знать бы, кто подсказал: «Светоч в лицо, падай в ноги и коли ножом». Словно в голове полыхнуло, да голосом таким знакомым-знакомым… Так и сделала, сунула огонь чуть правее себя, как будто в лицо, колобком прянула в ноги – кто-то повалился сверху – и наугад полоснула ножом что-то хрипящее и рычащее…
– Даже лошади не успели испугаться. – Парни помогли встать, Черный Коготь одобрительно кивнул. – Хорошо, пол не сенной, пожгли бы все к Злобогу!
Ворон и Пластун подняли светочи. Кони беспокойно фыркали, видно, удушливый запах смерти, словно ядовитое болотное испарение, поплыл по конюшне.
– Купчине бы ребра пересчитать, да уж ладно. – Ворон прошел в угол, там, на куче сена мычали от ужаса связанные по рукам-ногам старики, которых сердобольный хозяин корчмы определил к делу – глядеть, чтобы всякий хитрован в конюшню не совался, а постояльцы садились только в свои седла.
– Все хорошо, отцы. Не мы лиходеи – нас убивали. Живы?
Старики кивнули. Встать не могли, ноги подкашивались.
Верна, сама не зная отчего, сунула каждому по серебряному рублю. Боги-боженьки, да что же делать, если всякий седобородый представляется Тычком, а видеть балагура хочется до слез. Уходили торопливо, но не в спешке. До гор осталось рукой подать, а туда княжеские дружинные
– Нас выгнали к морю, и случилась такая рубка, от которой море покраснело. Уходить некуда, позади обрывистый скальный берег, кто упал, кто полег на берегу, а мы… – Вожак маленького отряда в глаза не смотрел, знай себе, ворошил дрова в костре. Ворон и Пластун подобрались, посерели, сцепили зубы. – Мы попали в плен.
– Силы кончились. На каждом с десяток дыр, изнутри лихоманка точит. – Пластун отрешенно бросил в огонь дровину. – Словили по последнему мечу и рухнули, будто скошенные.
– А потом? – прошептала Верна.
– Потом галеры. Нам бы помереть с десяток раз, мы все за жизнь цеплялись. – Ворон глядел в огонь и видел что-то свое. – Старик выходил, ворожец тамошнего саддхута. Мог и плюнуть, только не дал подохнуть. Зато теперь любая хворь будто от щита отскакивает. Почти семь лет галер кого угодно закалят. Камни переварим.
– Не больно вы заморены для галерных гребцов, – усмехнулась Верна. Совсем как Безрод, еле заметно, уголком губ. – Думала, галерные рабы худы, что бродячие собаки. Кожа да кости. А на вас от мощи шкура лопается!
– Ходили бы на простой галере – тогда да. Тех не жалели. Оковы, миска баланды, чаша плохой воды в день. Тяжелые, броневые галеры, которые носят саддхутов, доходяги не потянут. Весла не облегчишь, галеру тоже, вот и ссылали пленных поздоровее и кормили хорошо.
– Очень уж вовремя люд в горы потянулся. Словно клич кинули.
– Полгода назад Залом бежал. Далеко его носило, а вынесло в родные края.
– А как…
– Много будешь знать – скоро состаришься. – Черный Коготь поднялся и залил костер водой. – Пора.
Через два дня дорога постепенно забрала вверх, невысокие холмы подросли и заматерели, а еще через день островерхие снежные пики застили дальнокрай.
– Ровно в каменный мешок сунулись, – буркнул Ворон, задирая голову. – Хоть и был здесь раньше, а будто давит что-то.
– Княжеским будет еще хуже. Окосеют. – Черный Коготь махнул направо. – Наша тропа!
Лесистыми холмами, каменистыми тропами маленький отряд уходил в глубь горной страны. Верна оглядывалась, едва шею не свернула. До того все равнины, леса да моря. А тут… горы!
Оглушительный свист, помноженный на эхо, разлился по округе, а кони мало не понесли, аж на задние ноги присели.
– Добрались! – как один выдохнули заломовцы. – Свои…
– Не спится, Безродушка? – Тычок выполз из шалаша и, довольный, потянулся. Страсть как приятно спать на новом месте, особенно если помянутое место похоже на сказку и который год видишь ее в чудесных снах через день на второй. И неудобства побоку, и сладко спится даже на лапнике, будто на пуховой перине. А Сивому даже сон не в радость, сидит, ровно и не ложился. На холм таращится, щурится, полуночник.