Кряка
Шрифт:
– - Ну не кормить же вас в такую рань! Ушла, снова легла, зарывшись головой в подушку. Утки покричали, повозмущались, не торопясь вышли из загона, стали бродить вокруг палатки. Более нахальные просовывали головы в щели полога, кря- .
кали.
Поднялась на раскладушке Женя, села, обняв руками коленки. Долго, качаясь, боролась со сном. Открыла глаза, увидела: прямо перед ней сквозь розовеющий проём входа, подмаргивая пуговичным глазом, торчала голова с разинутым клювом:
"Кря-кря!.."
Женя наклонилась, схватила
– Чтоб тебе провалиться!
Девочки зашевелились.
Люба подняла голову, спросила:
– Ты чего мои чувяки бросаешь?
– и, не дожидаясь ответа, снова уткнулась в подушку.
– Покормить бы их, что ли, да пустить в лиман?
– сказала Женя.
– И поспать бы, - громко зевнув, добавила Люба.
– Хоть с часок. Аня, Ань! Как ты думаешь, а?
– Давайте покормим, - согласилась Аня.
Девочки, ворча, поднялись.
Лида, всматриваясь в постели, спросила:
– А где же Дина?
Но ей никто не ответил. Спотыкаясь на ходу, девочки насыпали зерна в кормушки, налили воды. Подождали немного, ещё насыпали, ещё налили. Бросив пустые вёдра в кадушку, потянулись к палатке. Кто-то, проходя мимо открытого ларя с овсом, опустил крышку. Крышка, наткнувшись на ручку метлы, спружинила, да так и осталась полуоткрытой.
* * *
Дед Моисеич ещё издали увидел: большой утиный косяк, растянувшись на целый километр, торопливо плывёт к чужому базу, где в камышах белело стадо соседнего колхоза.
"А где же девчонки?
– забеспокоился дед.
– Что-то не видать никого. Неужто спят?
Ах, беда! Ах, беда! Смешаются, тогда доказывай, где наши, а где не наши!"
Дед скатился с обрыва, семеня ногами, подбежал к палатке, откинул полог. Так и есть - спят.
Затряс головой и, перейдя от волнения на украинский язык, закричал сердито:
– Подывись! Подывись на них, а! Поразляга-лись, як свинота, а качата порасплывались аж до косы!..
И тут сзади что-то хлопнуло громко. Дед обернулся и обмер от страха: из ларя с овсом поднималось что-то невиданное, клокастое и шершавое.
Дед попятился, замахал руками, но, узнав Дину, плюнул сердито, затопал ногами:
– Скорей, скорей, качат загонять! Рассыпая овёс, Дина выскочила из ларя, метнулась к лиману:
– Ой, ой, солнце-то высоко! Как же это мы?! Из палатки одна за другой выбегали девочки. Ругаться тут было некогда.
Дед схватил шест, побежал к лодке:
– Окружа-а-ай! Не пуща-а-ай!.. Аня и за ней девочки, крича и размахивая косынками, побежали вдоль берега.
Утиный косяк шёл клином, словно в наступление. Впереди - Кряка. Беспрестанно кланяясь, она крякала громко. И по стаду, как по войску, проносилось дружное:
"Кря-кря-кря-кря!.."
Утки плыли изо всех сил. Клин вытягивался, извивался, сверкая на солнце ослепительной белизной.
– Кряка! Кряка!
– кричали девочки.
– Ути! Ути!..
Кряка покосилась подозрительно и взяла правее,
Дед Моисеич, стоя в плоскодонке, изо всех сил напирал на шест, отталкивался.
Лодчонка, хлюпая днищем, летела как на крыльях.
– Не пуща-ай!.. Не пуща-ай!
– кричал дед.
– Забегай в во-оду-у!..
Поднимая брызги, девочки свернули в воду. Под босыми ногами податливо раздалась тина, захрустел камыш.
Мелководье тянулось метров на сто. Заросли редели постепенно и вдруг оборвались, открыв широкий простор лимана. На зеленоватой воде в золотых брызгах солнечных бликов - два вытянувшихся друг к другу косяка.
Стало глубже. Вода бурлила у колен, словно путами связывая ноги. Бежать быстро нельзя, плыть - невозможно.
Дина бежала из последних сил. В груди горело, и сердце колотилось так, что заглушало утиные крики. До уток ещё далеко - метров двести, а косяки всё ближе и ближе друг к другу. Нет, не успеть! Всё пропало! И Кряка пропала, и Крякина шайка. Не с чем будет поехать на выставку. А позор-то, позор - на всю Кубань!...
Мимо, обгоняя, пробежала Аня, вслед за ней Лида с Женей.
– Ути! Ути! Ути!..
Кто-то крикнул:
– Ox, сейчас сойдутся! Сходятся!.. Дина закрыла лицо руками, остановилась в отчаянии:
– Всё, всё пропало!..
И в это время рядом: "Бах! Бах!" - один за другим грохнули выстрелы. Дина вскрикнула, обернулась.
В узкой, ещё скользившей по воде плоскодонке, широко расставив ноги, стоял паренёк в голубой майке, в серых, закатанных до колен штанах. В руках у него слабо дымилось ружьё. Лежавший поперёк лодки длинный шест ронял в воду частые прозрачные капли.
– Разошлись!
– облегчённо вздохнув, сказал паренёк.
– Думал, не .поспею.
– И, переломив двустволку, стал вынимать гильзы.
– Проспали, что ли?
Паренёк улыбался широко и дружелюбно. Веснушчатое с вздёрнутым носом лицо его светилось участием.
– Комар заел?
– Заел, - сказала Аня.
– Я так и знал. Больно злой он был в эту ночь. Нам тоже досталось. Ну, гоните, девчата, своё стадо, я погоню своё.
Положив ружьё, паренёк взял шест, свистнул, подгоняя уток, и, сильно оттолкнувшись, заскользил по солнечной дорожке.
Девочки смотрели ему вслед, всё ещё не веря неожиданно благополучному исходу.
– Спаси-ибо!
– крикнула вдогонку Дина и покраснела смутившись.
– Ла-адно!
– глухо донеслось в ответ.
– Хоть бы обернулся, - обиженно сказала Аня.
– Невежливый какой!
ПРИШЛА БЕДА - ОТВОРЯЙ ВОРОТА
В ту же ночь - опять беда. Девочки, проснувшись, вскочили с постелей; моргая, уставились в темноту. Мелко-мелко дрожала земля. Что-то перекатывалось, гудело.
Вспышка молнии блеснула ослепительно, очертив на мгновение открытый в палатку ход, вслед за тем гулко треснуло небо, и на землю с шумом обрушился ливень.