Крылья империи

Кузнецов Владислав Эдвардович

Баглир во время атаки ехал сзади, как генерал. Но ядра-то прошивали строй насквозь. И тех, кому повезло оказаться лишь чуть в стороне от их пути, обдавало алым с ног до головы, как зазевавшегося пешехода грязью из-под кареты спешащего вельможи.

Белые куртки лейб-гвардейцев и пруссаков, желтые — голштинцев, синие — шуваловцев превращались в подобие красных английских мундиров. Омытые кровью кирасы сверкали красной ртутью, червонным золотом чеканных орлов. Вот он, главный компонент философского камня — кровь патриотов.

Выступили

ангелами, дорвались чертями. Спокойные маски лиц, только сквозь прищуренные глаза рвется ненависть. Баглир поначалу был спокоен, потери среди стоящих рядом существ его волновали мало. Таково уж их предназначение — жертвовать собой для успеха тактической уловки. Такова плата за красивые мундиры, за щедрое жалованье, за уважение к себе. Пока не узнал по остаткам мундиров на нескольких кусках парного мяса давних знакомцев по полку. Когти выпустились сами собой. И какая уж тут пощада, какие пленные… Когда людей закручивают в такую пружину, и потом отпускают — она разворачивается, громя все вокруг, не чувствуя ни ран, ни усталости, а подчас и самую смерть совершенно не замечая. Четыре истрепанных полка, пробив во второй линии брешь, ударили сразу на оба крыла датской армии — с тыла. Это было уже окончательное безумие, никем не спланированное.

Баглир сумел пробраться вперед, выхватил ятаган. Странное оружие, но лучший клинок он видел только один раз. Этот булат легко рубил, вместе с конечностями и головами, сабли и ружейные стволы. Услужливая память, распухшая перед походом от сведений по датской армии, подсказывала: вот этот, набросившийся с саблей, и получивший тычок ятагана в кадык, судя по серому сюртуку, драгун из полка королевы, этот, не успевший поддеть Искорку штыком в брюхо и лишившийся руки, фузилер из ютландского ополчения.

А этот…

Ятаган со звоном отскочил от длинной черной шпаги. Подставленной плашмя.

— Не хочу снова портить ваше оружие. Но как же вы озверели, князь… Не пора ли прекратить это безобразие?

Перед Баглиром красовался граф Сен-Жермен, командующий датской армией.

— Сдавайтесь!

Но сказал уже беззлобно. Ярость ушла — но не далеко. Она настороженно скреблась где-то внутри, ожидая, пока ее снова выпустят на волю.

— У вашего ятагана и так шрам на месте сращения. Кто его чинил, полковой кузнец?

А вокруг мелькали яростные мгновения рукопашной схватки. Но вокруг Сен-Жермена было спокойно. Никто даже не пробовал на него напасть! Баглир самым светским тоном, на который был способен, осведомился, как графу это удается?

— Нет, страшные сказки врут, — ответил Сен-Жермен, пряча шпагу в ножны, — никакой я не колдун. Просто в каждой буре есть островок спокойствия. Важно его отыскать. Кстати, я должен поздравить вас с блестящей победой. Но в плен, само собой, не дамся. Вы ведь не будете мешать мне покинуть это печальное поле?

— Скатертью дорожка. Я уже имел удовольствие иметь один поединок с вами. И больше не хочу. Но —

зачем вы меня нашли?

— Просто, чтобы немного привести в порядок. Сейчас остатки моих сил побегут. И я не хотел бы, чтобы их русским обычаем рубили сорок верст погоней. И чтобы немного выговорить. Ваша атака, князь, была великолепна. Но — и заметьте, ваши русские друзья меня не поймут, — в наше время так не воюют. Не принято.

— А немцы?

— Что немцы? А, немцы… Поймут. Те, кто слишком обрусел.

— А вы очень не любите Россию.

— Просто недолюбливаю. Как источник многих бед Европы. Поймите, князь — эта страна для Европы слишком велика. И слишком неразвита. И если в известный срок, а он придет очень скоро, Россия будет еще частью европейского концерта, она помешает Европе сделать большой шаг вверх по лестнице прогресса. Шаг навстречу свободе и единству. Но — прощайте. Наслаждайтесь победой. Пожинайте плоды, если сможете. Надеюсь, позже мы продолжим нашу беседу…

И, стоило моргнуть, исчез, будто его и не было. Зато островок спокойствия, глаз бури человеческой, остался.

А в лоб датским позициям уже заходили пехотные каре. А большая батарея уже поворачивалась, формируя клин — половина стволов на один фланг датчан, вторая половина — на другой. Командующий артиллерий армии генерал Бороздин жонглировал сотнями ядер и бомб, выкашивая датские линии фланкирующим огнем. «Близнята» и легкие пудовые единороги подпрыгивали от возбуждения: столько целей, такой успех! Они шипели, остужаемые уксусом, и окутывались едким дымом. И не смолкли, даже когда оказались закрыты дружескими зелеными спинами пехотинцев.

Наоборот. Стрельба через головы своих войск была излюбленным приемом генерала Бороздина. Только целью маленьких «близнят» стали спешащие на помощь первой линии датские резервы. А их более тяжелые и дальнобойные собратья-единороги, устроенные каждый на собственном лафете, стали выхаркивать легкие пылающие снаряды-брандскугели. Секретное, новоизобретенное оружие — негасимая зажигательная снасть с кошкой-крюком. Такие по всей Европе еще расходовались экономно, а батареям выдавались под личную расписку королей. Их целью были обозы. А среди обозов — ящики с зарядами. Обычно они были недосягаемы для огня, разве только те, что непосредственно сопровождали батарею. Основной же запас оставался в тылу.

И только когда вдали поднялась полуденная зарница и стали вспухать облака пороховых разрывов, Бороздин велел брать орудия в передки. Наступала пора преследования.

Роль собирателя лавров в этом странном сражении выпала пехоте, которая подошла к месту боя, когда строй неприятеля уже рухнул, и оставалось только решительным рывком закрепить успех, не дать датчанам собраться с силами. Свою роль сыграло и то, что наиболее стойкая часть их армии, гренадерский корпус, вокруг которого обычно формировались разбитые части при неудачах, был полностью уничтожен.