Крылья империи
Шрифт:
— Ты кто? — спросил Баглир.
— Жить оставишь? — спросил побежденный.
— До суда, — сказал, отряхивая снег со штанов, Миних.
— Тогда — подпоручик астраханского полка Куницкий. И хватит с вас.
— А если отпущу? В отставку тихонько выйдешь по увечности.
— Тогда — долго не проживу. Ежели на каторгу попаду, может меня… — он замолчал, спохватившись.
— Помилует подославший убить меня негодяй? — продолжил за него фельдмаршал, — Хорошо. Иди на каторгу. Но кто — скажи. Иначе вон ему отдам.
— А он кто?
— Князь Тембенчинский. Снимите маску, князь. Не все ж вам Янусом двуликим ходить.
Вот тут
— Послал меня семеновский капитан, Петухов. Фамилия простецкая, значит, карьеру делал сам. А из чего в гвардии карьера делается, знаете. Обещал заплатить, и отпуск сделал. Главное — сулил, что переведет к себе чин в чин. В лейб-гвардию. Ну а не преуспеешь, говорит — не обессудь, убью. Вперед денег тоже дал. На расходы. Ну а дезертирскую шайку найти в лесу, чтобы на все готова была, по нашему времени немудрено. Офицерам жалованье не платят, солдат не кормят. А кто князь Тембенчинский?
— А кто таков твой Петухов, чтобы фельдмаршалов убивать?
— Я же говорю — капитан гвардии. А еще видели его вхожим к герцогу Курляндскому. Тот только-только из опалы вышел, вернулся ко двору.
Миних скрипнул зубами. Бирон. Не простил своего ареста. Не простил двух или трех месяцев в Пелыме тому, кто там двадцать лет отбыл — в доме, самолично для Бирона и спроектированном. А может быть, просто боится старого врага? Ну-ну. Сам граф относился к былому легче. И при встрече с Бироном приподнять треуголку бы не погнушался. А то и вспомнить прошедшие времена за доброй бутылочкой.
Миних ждал от нового времени новых врагов. Но если уж дела пошли именно так — пусть молодежь посмотрит на битву стариков. Глядишь, чему и научится.
Куницкого отпустили на четыре стороны. Хошь в Сибирь — сам иди и сдавайся суду. Не откажут. Раскрываемость во всех странах и во все времена показатель актуальный. Зато Баглир стал приставать к графу с просьбами научить его парировать.
Миних поначалу не понимал. Но вспомнил Баглирову манеру боя. Наскоки, отскоки, уходы, выпады. И ни одного скрещения клинков. И взялся за дело. Присмотрели попутную полянку, обнажили оружие. Тут-то фельдмаршал и опознал оружие адъютанта. Ятаган. Только не простой, какой у каждого турецкого пехотинца.
— Ятаганом, — объяснял Миних, — убить человека в бою довольно сложно, зато ранить удобно и себя защитить сподручно. Ввели его для янычар, то есть «нового войска». Старое было — «яя», копейщики. Янычар же вооружали мушкетами. Но штыков тогда еще не было. Потому для рукопашной схватки турецким солдатам выдали ятаганы. Им можно колоть. Им можно и рубить — но по конечностям. Лучше всего им перехватывать клинок противника. Твой, кажется, коротковат. Видимо, оружие какого-то паши, выслужившегося из янычар. Облегченный, но ценный не столько украшением, сколько качеством.
После чего показал, как ятаганом отбивают шпагу. Насмотрелся в турецкую войну. Баглир уяснил. Решили попробовать — не замедленно, а по-настоящему. Правая рука у него была замотана, и ятаган он держал в левой. Шпага Миниха отлетела вбок, но Баглир, вместо того, чтобы развить успех и обозначить удар в грудь фельдмаршала, сдавленно мяукнул и выронил ятаган.
— Плохо, — сказал Миних, — снова.
— Руку сломал, — сказал
Наложили шину. Баглир все время теребил повязку.
— Хочешь, чтобы криво срослось?
— Нет. Думаю — если наложить шину заранее, рука не сломается. А если сделать шину стальной, то будет сразу и защита. Но попробовать можно и с деревянной. Рискну правой рукой.
— Она у тебя и так ранена.
— Царапина!
На ближайшей станции Баглира перевязали как следует. А в ближайшем городке Баглир разыскал кузню и заказал себе наручи на обе руки. А потом отвел шпагу фельдмаршала и обозначил удар. Занятия фехтованием пошли всерьез. К тому времени, как они миновали московские заставы, Баглир уже мог кое-как сражаться во вполне человеческой манере — спускал удар к гарде, отводил в сторону, а вот просто отбить клинок клинком не мог. Потому как кончалось уже не хоть и не переломом, но вывихом в локте. Потому и свою, на уходах, не забывал. А в местах поглуше вылезал из кареты и летал. Рана на крыле уже совсем затянулась, и от полетов он получал только удовольствие.
В Москве Миних сразу отправился к губернатору. Пропустили его беспрепятственно.
— Ничего, — сказал ему Миних, — твоя опала полегче моей. И тебя еще позовут.
Тот только пожал плечами. Мол, посмотрим.
— Как Фридрих воюет? — спросил Миних.
— Крепко. А тебе зачем? — свежеиспеченный московский губернатор, фельдмаршал Салтыков, смотрел недружелюбно, — Государь с ним мирится. Да и генералов в армии полно: молодых да ранних. Румянцев, Чернышев. Меня, старика, сняли. Видно, из ума выжил: Фридриха разбил наголову. А теперь надобны которые с ним политесы разводить будут. Не для того ли и тебя вернули?
Миних повернулся и ушел. Но хоть посмотрел на человека, чья слава до того ярко просияла над воюющей Европой, что ее немедленно и дружно прикрыли занавесочками. Уж больно силен был свет от фельдмаршала Салтыкова. Уж больно иным героям глаза резал. Особенно тем, которых Фридрих громил походя. Потому газеты союзников и печатали реляции о выигранных им сражениях в редакции Фридриха. Мол, русские трупами завалили. А еще едок был Салтыков. Бывало, укусит кого словесно, а последствия что от твоей гадюки: пухнет несчастный от злости, а ответ достойный придумать не может. И вот месяц какой с той поры, как Салтыков снят с поста командующего — а уже забыт. Старательно забыт, особенно подчиненными, которых он весьма охотно покусывал. И которые теперь быстро пошли вверх.
Баглир тоже хотел посмотреть на Салтыкова, — но не получилось. Вместо этого он ходил по узеньким улочкам, пока не нашел описанный Минихом дом, и не взял тощий запечатанный пакет.
Миних, по возвращении от Салтыкова разодрав пакет, довольно сообщил, что Манштейн его пока не забыл. А главное, тогда, двадцать лет назад, сумел снять со счетов европейских банков некоторые суммы, отложенные фельдмаршалом на черный день, буквально на минуты опередив правительственных исполнителей, явившихся, чтобы эти суммы из банков изъять и передать истребовавшему их русскому правительству. Исполнители успели догнать Манштейна на голландской границе — и остались там валяться. А тот уже летел к границам Пруссии, минуя бессильные княжества, готовые выдать убийцу более сильному соседу. Из Пруссии же, принимающей на военную службу всех — и легко продающей офицерские патенты, как с Дону, выдачи не было.