Крылья огненных драконов

Под покровом ночи корабли с острова Красных Скал подошли по неглубокой воде залива к самому берегу. Здесь их никто не ждал. Посланные в разведку уйгуны, обшарив близлежащие холмы, вернулись к обрывистому берегу. Прикрываясь плащом, один из них высек кресалом огонь и зажег фитиль морского масляного фонаря. Затем поднял его над головой и стал подавать сигналы.

– Там никого нет, ваше сиятельство, – произнес смотревший на берег матрос, это он, зная звездные карты, провел корабли к указанному месту.

За это ему была обещана жизнь, однако кто знает, что в голове у этого разбойника, самого страшного на всем восточном побережье.

Во всех портах Северного моря знали о графе-разбойнике.

Граф с минуту смотрел на метущийся огонек, потом сказал:

– Поднимай паруса, литтонец, мы идем к берегу.

– Слушаюсь, ваше сиятельство! – воскликнул матрос и бросился к своим собратьям по несчастью, так же, как и он, захваченным на островах.

– Давайте, ребята, пошевеливайтесь, – почти просительно сказал он, стоявшие рядом с графом де Гиссаром уйгуны только и ждали приказа, чтобы покончить со всеми лишними. Желтые, светящиеся в темноте глаза графских слуг наводили на матросов ужас.

Паруса были подняты, и первое судно, подгоняемое ветром с моря, двинулось к берегу. На его носу с лотом в руках стоял еще один слуга графа – этот был моряком и сам отбирал людей для команды. Тех, которые не годились для дела или спьяну вздумали привередничать, уйгуны растерзали – прямо на глазах у остальных, чтобы преподать им урок. Потом развезли матросов по судам – два десятка их стояли под обрывистым берегом в бухте Эйд.

Это были двадцать купеческих ранбоутов, неповоротливых и тихоходных калош, годных лишь для плавания вдоль берега. Купеческие гербы с их бортов были срублены, поэтому нельзя было определить, кому они принадлежали.

От борта к борту стали перекликаться уйгуны. Они то лаяли, как собаки, то орали по-кошачьи. Поговаривали, будто эти твари умеют говорить человеческими голосами, однако за двое суток плавания литтонец не услышал от них ни одного слова. Только лай да рычание. Следом за головным судном паруса подняли и на остальных девятнадцати ранбоутах. Покачиваясь на волнах, они осторожно потянулись к берегу.

– Двенадцать футов! – крикнул моряк, измерявший глубину лотом. – Поберегись! Держись крепче!

Литтонец вцепился в канаты и сжал зубы. Ранбоут имел осадку в семь футов, и теперь им предстояло удариться о дно. К счастью, оно здесь было усыпано мелкой галькой и судно не рисковало пробить себе днище. Хотя какая разница, участь команды почти не вызывала у литтонца сомнений.

Последовал сильный толчок, судно проползло по инерции еще пару ярдов. Заскрипели снасти, застонал корпус, словно протестуя против такого обращения.

Не дожидаясь действий от перепуганной команды, уйгуны сами спустили в воду широкие сходни, а затем несколько воинов прыгнули за борт, чтобы удерживать мостки на волнах.

Из нижних просторных трюмов стали выводить лошадей, которые были

под стать самим уйгунам. Невысокие, черной масти, с красноватыми глазами, Матрос-литтонец смотрел на них со страхом: животные рычали, словно дикие звери, и, перебирая копытами, спускались вводу.

С других кораблей, севших на мель, тоже начали высадку. Там, где десант составляли люди и их лошади, порядка было поменьше. Литтонец слышал грубую брань и испуганное лошадиное ржание – животные боялись зыбких мостков и ни в какую не соглашались спускаться по ним в черную воду.

При свете луны было видно, как колонны воинов двигаются к берегу. Почувствовав твердое дно, лошади успокоились и теперь только потряхивали мокрыми гривами.

Последними тащили зашитые в огромные кожаные мешки полотна шатров, они покачивались на волнах, похожие на морских чудовищ.

Граф и десяток уйгунов все еще оставались на судне, и матрос-литтонец, замирая от страха, ждал своей участи. Где-то за его спиной, на корме, прятались остальные. Они были так напуганы, что даже не пытались спастись вплавь. Никто из них и не заметил, как из темноты вынырнули уйгуны. Тускло блеснули тесаки, и началась резня – со всех ранбоутов в воду полетели тела.

Где-то еще кричали, а где-то все уже было кончено. Матросы были не нужны графу, и он мог бы отпустить их, однако уйгунским мечам требовалась кровь, без нее они ржавели.

– Ну что дрожишь, литтонец? – с усмешкой спросил де Гиссар, подходя к матросу. Бедняга не мог произнести ни слова, он упал на колени, из его глаз полились слезы.

– Я же обещал тебе жизнь, а свои обещания я держу. А вот твоим товарищам я ничего не обещал, и они уже за бортом. Прощай, литтонец, это тебе за службу…

С этими словами граф бросил на палубу золотой дукат и, взмахнув плащом, словно черными крыльями, зашагал к мосткам, следом за ним, сутулясь, поспешили уйгуны.

Оставив коня на попечение слуг, граф с двумя уйгунами поднялся на крутой берег пешком. На самом верху утеса ветер подхватил полы его плаща и стал трепать их словно флаг. Порывы колючего морского ветра де Гиссар истолковал как хороший знак. Его не встретили здесь ни отряды копейщиков, ни лавины камней да град стрел, а это значило, что о высадке войска в городе Коттоне ничего не знали.

Прежде, когда отряды графа двигались берегом, о его приходе узнавали заранее. Пока он жег город или слободу, уцелевшие беглецы разлетались невольными гонцами, сообщая всем и каждому – спасайтесь, де Гиссар идет.

Торговые порты собирали ополчение, призывали наемников, и дальнейшее продвижение графа становилось все более тяжелым. Его воины стоили двадцати ополченцев каждый, однако были еще и отравленные колодцы, разбросанные на дорогах шипы, спрятанный фураж и угнанный скот.

В конце концов пропадал сам смысл похода, потому что вместе с беженцами уходила и пожива. И тогда де Гиссар поворачивал назад.