Крым
Шрифт:
– Твоему греху, раб Божий Егор, пришел конец, и бес от тебя отступил. Теперь ты не бесов, а Христов. Ступай, молись.
Продавщица Ирина сложила руки крестом:
– Я, как на растрате попалась, ждала суда. Мне следователь говорит: «Ты всю вину на себя не бери. Укажи на завмага. Тебе меньше срок дадут». Я и оговорила его. Мне по полной дали, и его посадили. Такой мой грех.
– Теперь этот грех сгорит от звезды Кровень. А ты, очищенная, войдешь в Царствие Небесное.
Исповедовалась Елена, оправив кружевной воротник, сдвинула тесно босые ступни, прикрыв глаза черной бахромой ресниц.
– Жила я с одним человеком, завклубом, очень его любила. Он меня называл: «Певица, любовь моя». Появилась разлучница, танцевала народные танцы. Он на
– Прощена, раба Божья Елена, именем Иисуса Христа.
Лемехову казалось, что от каждого, кто исповедовался, отпадает тяжелая короста, отваливаются камни, и человек становится легче, невесомей, начинает светиться. Все тяготы и грехи, все уродство и зло оставались здесь, на бренной земле, обреченной на испепеление. И счастливая душа была готова лететь в Божественную лазурь.
– И ты, немой, раб Божий, подходи, исповедуйся. – Теперь отец Матвей обращался к Лемехову. – Подумай, что такое совершил, за что Господь лишил тебя речи и гонит по земле, как сухой лист.
Лемехов подошел, облаченный в белое, как солдат перед смертным боем или мученик перед жестокой казнью. Вся его жизнь вдруг взбурлила, вскипела, как будто в ней возник ураган, и в волнах этой вскипевшей жизни возникали лица, голоса и поступки, в которых содержалась мука, таилось страдание. Все его бытие состояло из причиненной кому-то боли. И среди этой стенающей тьмы слышались два крика, два стона. Истошный крик жены, убившей в себе по его настоянию нерожденного сына. И стон медведя, испускавшего дух в осеннем лесу, от пули, которую Лемехов ввинтил в его могучее тело. Два этих страшных греха он хотел назвать, встав на колени пред отцом Матвеем. Но вместо языка был шершавый камень, и он издал тупое мычанье.
– Тебя Господь услышал. Жди встречи с Господом. – Отец Матвей сложил щепотью три пальца и больно, четыре раза, ударил Лемехова в темя.
– Батюшка, прими мою исповедь! – Анюта, круглая, на тонких ногах, обращала к священнику бледное, в веснушках лицо, на котором умоляюще сияли серые большие глаза. – Прими мой грех, батюшка!
– Ступай прочь! – притопнул на нее босыми ногами священник. – Увязалась с нами, теперь с тобой майся! О таких, как ты, Господь сказал: «Горе беременным и питающим сосцами в те дни»! Ни тебя, ни твоего блядина сына Господь не примет, и ты сгоришь, как сорная трава.
Анюта тихо ахнула, заплакала и ушла в глубь пещеры, опустилась на тощий матрас.
Отец Матвей, отвергнувший гневно Анюту, блистал очами, обращаясь к пастве, напоминавшей больших белых птиц.
– Сия Богом зданная пещера приняла нас в свою обитель, чтобы сберечь нашу очищенную преображенную плоть от пожара и, минуя смерть, открыть перед нами врата жизни вечной. Когда осыплются стрелки сиих часов, как осыпаются листья с древа земной жизни, – он указал на часы. Перед ними пылали свечи. Бежала секундная стрелка, как крохотная секира, отрезая последние ломтики времени, оставшиеся до скончания века, – когда сгорят небо и земля и Господь во славе своей явит свой дивный лик, на месте сей пещеры будет воздвигнут дворец и расцветет райский сад. Станет сей дворец обителью святого Государя Императора со всем его святым семейством, которому мы станем служить, вкушая от служения райское блаженство. – Отец Матвей восхищенно воздел руки, касаясь свода пещеры, будто поддерживал готовое рухнуть мироздание. Глаза его переливались лучами, как у ясновидца. – Ты, Федор, будешь садовником в царском саду. И розы, и лилии, и дивные хризантемы суть святые добродетели, просиявшие в райских цветниках у царя. Ты, Семен Семеныч, будешь пастырь всех овец, оленей и ланей, всех кротких львов и тигров, всех певчих птиц и речных и озерных рыб, которые станут смотреть из своих лесов и полей, из лазурных вод человечьими лицами и славить царя.
Его речь прервал истошный вопль, раздавшийся из глубины пещеры.
– А-а-а! – рвалась звериная боль и ужас. – А-а-а!
Женщины кинулись туда, где лежала на матрасе Анюта. Мужчины, еще недавно околдованные мечтаниями отца Матвея, оторопело смотрели.
– Никак рожает, – произнес Семен Семеныч.
– Как ей тут, под землей родить? – неизвестно кого спросил Федор.
– На беду взяли блудницу! Все ты, Семен Семеныч: возьмем да возьмем! Что говорил Господь? «Горе беременным и питающим сосцами в те дни»! Вот и уготовил Господь блуднице страшную муку.
Крики то раздавались, словно Анюта терпела страшную пытку, то обрывались, и казалось, что она умерла. Ирина и Елена наклонились над ней. Слышались их причитания:
– Кричи громче, полегчает!
– Тужься, тужься, он и пойдет!
Лемехов, под эти причитания и вопли, вдруг постиг, что значат слова Иисуса, на которые ссылался отец Матвей: «Горе беременным и питающим сосцами». Земному бытию был положен предел, и оно было обречено на испепеление, но жизнь не желала с этим смириться, стремилась себя продлить. Рвалась сквозь запрет и смерть осуществить себя так, как ее задумал Господь при Сотворении мира. Там, на грязном матрасе, кричала эта обреченная жизнь, желая перескочить через смертельную черту.
– Ну, чего стоишь! Неси воды! – прикрикнула на Лемехова Ирина. Тот пошел торопливо и принес ведро, полное воды, поставил подле матраса. И пока ставил, успел увидеть лицо Анюты, похожее на страшную маску, черную дыру рта с блеском зубов, ходящие ходуном скулы, глаза, полные черных слез. Увидел ее раздвинутые ноги, которые удерживала Ирина, и в разъятом лоне что-то темное, липкое, похожее на шляпку гриба. Поспешно отошел, страшась зрелища судного часа.
Вход в пещеру потемнел, из него ушло солнце. В нем копилась вечерняя синева. Часы, озаренные свечами, продолжали тихо шуршать, приближая момент, когда в полночь на эмалевом циферблате сольются три стрелки, – часовая, минутная и секундная, – и наступит конец света.
Отец Матвей и другие мужчины, стоя на коленях, молились, похожие на белые изваяния. Лемехов опустился рядом. За его спиной, в глубине пещеры, раздался утробный вой, словно стенала сама земля.
Настала тишина, и в этой тишине послышался писк ребенка. И от этого писка у Лемехова случилось бурное сердцебиение. Словно и его собственная жизнь не хотела покидать этот мир, стремилась удержаться среди этого мира – синего прогала пещеры, пылавших свечей, обильно текущего воска и мимолетного воспоминания о маме, которая перед зеркалом разглаживает ворот синего платья. Значит, пережитые им несчастья испепелили не все его существо. Значит, осталось в нем нечто, избежавшее адских огней. И на обгоревшем стволе сохранилось несколько живых почек.
Это открытие поразило его. Он слышал рокочущий бас молящегося Федора, звяканье ведра, писк ребенка.
– Умерла, нет, Анюта? – прерывая молитву, спросил Семен Семеныч.
– Господь отсек ее от малого стада, – сказал отец Матвей. – Сжег ее блудную плоть.
– А ребенок? – жалобно спросил Семен Семеныч.
– Господь и ему место укажет.
За спиной, в глубине пещеры, раздался жалобный стон Анюты, писк ребенка, голоса Елены и Ирины, похожие на хлопотливое куриное кудахтанье.