Крыса
Шрифт:
Я быстро нахожу стоящий неподалеку другой корабль и по спущенному трапу пробираюсь наверх.
Ни в одном городе я не мог задержаться надолго. Я убегал отовсюду.
Вся моя жизнь была бегством. Бегством от других крыс, ненавидевших меня за другой запах, за то, что я чужой, за то, что появился на их территории. Я бежал в надежде, что приближаюсь к тому месту, откуда начались мои скитания, к тому городу, где жила моя семья, где ни одна крыса не бросится на меня, не учует во мне чужака.
Я перемещался с места на место в багажных
Я бежал от крыс, бежал от людей, бежал от самого себя, бежал в поисках завораживающих звуков флейты. Вперед, вперед – в панике, в страхе, с истрепанными нервами – вперед и дальше, вперед и дальше. И все же не везде враждебность крыс к чужакам была постоянна и не все крысы относились ко мне одинаково. Нападали на меня преимущественно самцы, реже – самки, к тому же они никогда не делали этого в период течки, когда нуждались в самце.
В некоторых городах крысы гонялись за мной стаями, погони продолжались долго и на большой территории. В своем ожесточении, ярости и ненависти они даже не обращали внимания на грозящие им опасности – на людей, птиц, змей, машины.
Я был чужой крысой – самым ненавистным для них врагом.
В других местах оседлые крысы просто отгоняли меня от своих гнезд в подвалах и сточных каналах и от мест своей кормежки, но спокойно позволяли находиться на некотором расстоянии от них.
Иной раз бывало и так, что крысы не нападали сразу, сначала шли на сближение. Это чаще всего происходило во время еды – на помойке, в амбаре или на складе. Крысы как будто сначала не замечали моего присутствия.
Я спокойно ел, не подозревая, что через какое-то мгновение их настроение неожиданно изменится. Ко мне приближается молодой самец. Он подходит совсем близко, своими вибриссами касается моих вибрисс. Втягивает в ноздри запах моей шерсти, обходит меня вокруг, и, когда я уже почти уверен, что сейчас он отойдет в сторону, он вдруг ощетинивается, подскакивает, резко машет хвостом и издает короткий резкий писк. Он пытается укусить меня за хвост. Настроение окружающих нас крыс меняется: растревоженные, разъяренные, они тут же бросаются на меня.
Огненный, жгучий солнечный шар. Я ненавижу этот свет, этот слепящий блеск, эти бьющие в глаза, всепроникающие лучи.
Свет пробивается сквозь полузакрытые веки, сквозь кожу, ввинчивается в мозг. Я чувствую, как он переполняет меня, обволакивает, лишает сил.
Я боюсь света. Я создан для жизни во тьме, в сумраке, в ночи.
Я осматриваюсь вокруг, пытаюсь найти сам себя в лишенном полутонов и полутеней мире света – ярком, цветущем, шумном, крикливом.
Нет, здесь для меня нет места. Здесь я не мог бы существовать, не мог бы жить, охотиться, нет... Свет преследовал бы меня всюду, выставлял на всеобщее обозрение, убивал... Каждый блеск, каждый лучик, каждое ясное, яркое пятно – как будто один из преследователей, участник огромной облавы, которая пытается
Свет – это опасность, это ужас, это смерть.
Я весь дрожу – открытый, голый, беззащитный, один на один со своим страхом, на грани истерики. Я ослеплен, разбит, я ничего не соображаю. Меня окружает слепящий барьер света – препятствие, через которое нельзя перескочить, которое нельзя перегрызть. Оно окружает меня со всех сторон, как обжигающий купол – как будто меня накрыли раскаленным абажуром.
Я никогда еще не видел столько света, столько такого света! Я даже не подозревал, что такой свет существует.
Сквозь сузившиеся зрачки мой мозг воспринимает контуры ближайших ко мне предметов. Раскаленный, размякший асфальт и валяющиеся кругом гниющие остатки фруктов, рыбьи головы, куски обгоревшего полотна, посеревшие обрывки газет, пыль, грязь, горячий ветер.
Я потею, шерсть становится мокрой – я вот-вот совсем расплавлюсь под этим солнцем.
Блохи кусаются все более остервенело, они присасываются ко мне, втискиваются в поры, как будто хотят спрятаться под кожей, внутри меня. Они все перебираются со спины ко мне на брюхо – блохи, которых я забрал с собой из холодного северного города.
Вдалеке виднеется высокая бетонная стена с колючей проволокой наверху. Над этой серой плоскостью склоняются странные чужие деревья – высокие, без ветвей, увенчанные огромной короной похожих на перья листьев. Я должен добраться туда, чтобы остаться в живых.
Я двигаюсь в сторону стены – иду вдоль огромных жестяных ящиков, которые совершенно не защищают меня от лучей стоящего прямо в зените солнца. Меня вдруг охватывает непреодолимое желание взглянуть вверх, прямо в середину этого лучащегося шара. Я поднимаю голову и стою, ошеломленный ясным простором неба.
Высоко надо мной парит хищная птица – один из тех опасных хищников, которые охотятся на все, что движется.
В поле моего зрения появляется край солнечного диска – раскаленный, разрушительный, причиняющий боль. Я тут же отвожу взгляд и гляжу на испаряющиеся прямо на глазах пятна масла на бетонной поверхности погрузочной платформы.
Солнце впилось мне глубоко в зрачки, оставило в мозгу свои пульсирующие отблески, и скачущие перед глазами круги мешают видеть окружающий пейзаж.
Я боюсь солнца, боюсь света, боюсь пространства, боюсь ветра, боюсь птиц.
Жизнь на поверхности – это страх, это опасность. Жить по-настоящему можно лишь внизу, в глубине – в земле, в подвалах и погребах, в каналах и складах, в сети канализационных труб, – там, где царит постоянная, неизменная, стабильная атмосфера.
Добраться, добраться бы до тихих, погруженных во мрак и серость, затхлых подземных лабиринтов – быстрее, как можно быстрее! Вернуться, отыскать родной город. Танцующие перед глазами круги постепенно тускнеют и исчезают. Стена уже близко. Я вскарабкиваюсь вверх по шершавой жести контейнера и перепрыгиваю через цементный водосточный желоб, стараясь не зацепиться за завитки колючей проволоки. Соскальзываю вниз, на другую сторону, между стенками из фанеры и волнистого металла.