Кукла

Прус Болеслав

Он вскрыл его и прочел:

«Мне нужно видеть Вас. Жду Вас сегодня в три часа дня.

Вонсовская».

— Зачем я ей понадобился? — удивился он. Но в третьем часу поехал.

Ровно в три Вокульский был в прихожей у Вонсовской. Лакей, даже не спрашивая, как доложить, распахнул дверь в гостиную, по которой быстро шагала из угла в угол прелестная вдовушка.

На ней было темное платье, прекрасно обрисовывавшее ее точеную фигуру; рыжеватые волосы, по обыкновению, были собраны в тяжелый узел, но вместо шпильки его придерживал узкий стилет с золотой

рукояткой.

При виде Вонсовской Вокульский неожиданно для себя обрадовался и умилился; он бросился к ней и горячо поцеловал у нее руку.

— В сущности, не следовало бы даже разговаривать с вами, — сказала она, отдергивая руку.

— Так зачем же вы позвали меня? — с удивлением спросил Вокульский. Его словно окатили холодной водой.

— Садитесь.

Вокульский молча сел. Вонсовская продолжала шагать по гостиной.

— Отлично вы себя ведете, нечего сказать, — с негодованием заговорила она после минутной паузы. — По вашей милости светскую женщину затравили сплетнями, отец ее заболел, вся родня в расстройстве… Между тем вы сидите месяцами взаперти, подводите десятки людей, которые безгранично верили вам, и теперь даже наш славный князь называет все ваши чудачества «иллюстрацией к поведению женщин»… Поздравляю… И добро бы так поступал какой-нибудь студентик…

Она запнулась… Вокульский страшно переменился в лице.

— Ах, надеюсь, вы не упадете в обморок? — испугалась она. — Выпейте воды или лучше вина…

— Благодарю вас, — ответил он. Лицо его уже приняло обычное выражение.

— Вы видите, я в самом деле нездоров.

Вонсовская пристально посмотрела на него.

— Да, — заметила она, — вы исхудали, но борода вам идет… Не брейте ее, так вы стали интересным мужчиной…

Вокульский покраснел, как мальчишка. Он слушал Вонсовскую и удивлялся, чуствуя, что робеет и чуть ли не конфузится перед ней.

«Что со мной происходит?» — подумал он.

— Во всяком случае, вам следует уехать за город, — продолжала она. — Где это слыхано — сидеть в Варшаве в начале августа!.. Хватит, сударь мой… Послезавтра я увезу вас к себе в деревню, иначе тень покойной председательши не даст мне покоя… И с нынешнего же дня извольте приходить ко мне обедать и ужинать; после обеда мы поедем на прогулку, а послезавтра… прощай, Варшава!.. Довольно!..

Вокульский, ошеломленный этим натиском, не нашелся, что ответить. Он не знал, куда девать руки, и чуствовал, что лицо его горит как в огне.

Вонсовская позвонила. Вошел лакей.

— Принеси вина, — распорядилась она. — Знаешь, того венгерского… Прошу вас, пан Вокульский, курите.

Вокульский взял папиросу, молясь в душе, чтобы ему удалось совладать со своими дрожащими пальцами. Лакей принес вино и две рюмки. Вонсовская налила обе.

— Пейте, — сказала она.

Вокульский выпил залпом.

— Вот и прекрасно! За ваше здоровье… — прибавила она и подняла рюмку.

— А теперь вы должны выпить за мое здоровье…

Вокульский осушил вторую рюмку.

— А теперь вы выпьете за исполнение моих замыслов… Пожалуйста, пожалуйста… только сразу.

—

Простите, сударыня, — запротестовал он, — я не хочу опьянеть.

— Значит, вы не желаете исполнения моих замыслов?

— Почему же, только сначала я должен узнать их.

— Вот вы как?.. — протянула Вонсовская. — Это новость… Хорошо, можете не пить.

Она отвернулась к окну, постукивая ножкой об пол. Вокульский задумался. Молчание длилось несколько минут; наконец его прервала хозяйка:

— Вы слышали, что сделал барон? Как это вам нравится?

— Отлично сделал, — ответил Вокульский совершенно спокойным голосом.

Вонсовская вскочила с кресла.

— Что?.. — крикнула она. — Вы защищаете человека, который покрыл женщину позором?.. Грубого эгоиста, который ради мести не побрезговал самыми гнусными средствами?..

— Что же он такое сделал?..

— Ах, так вы ничего не знаете?! Вообразите, он потребовал развода и, чтобы придать скандалу еще большую огласку, стрелялся со Старским.

— Действительно, — сказал Вокульский, подумав. — Он ведь мог без лишних разговоров просто пустить себе пулю в лоб, предварительно завещав жене все свое состояние.

Вонсовская вспыхнула от негодования.

— Несомненно, так бы и поступил всякий мужчина, наделенный хоть каплей благородства и чести. Он предпочел бы убить себя, чем тащить к позорному столбу бедную женщину, слабое создание, которому так легко мстить, имея за плечами богатство, высокое положение и общественные предрассудки. Но от вас я этого не ожидала… Ха-ха-ха!.. Вот он — этот новый человек, этот герой, который молча страдает!.. О, все вы одинаковы!

— Простите… но в чем вы, собственно, упрекаете барона?

В глазах Вонсовской вспыхнули молнии.

— Любил барон Эвелину или нет? — спросила она.

— С ума сходил по ней.

— Вот и неправда. Он притворялся, что любит, лгал, что обожает… А при первом же случае доказал, что относится к ней даже не как к равному себе человеку, а как к рабыне, которой можно в наказание за минутную слабость накинуть на шею веревку, потащить на площадь и осрамить перед всеми. Эх вы, властелины мира, лицемеры! Пока вас ослепляет животный инстинкт, вы ползаете у наших ног, готовы на подлости, лжете. «О моя любимая, обожаемая… за тебя и жизнь отдам…» А стоит бедной жертве поверить вашим лживым клятвам, вы мигом охладеваете; если же она, не дай бог, поддастся естественной человеческой слабости, вы топчете ее ногами… Ах, как это возмутительно, как низко! Да скажите же что-нибудь!

— Верно ли, что у баронессы был со Старским роман?

— Ну… уж сразу и роман! Она с ним флиртовала, он был ее… предметом, что ли…

— Предметом? Вот оно что! Итак, если она питала пристрастие к Старскому, зачем вышла за барона?

— Да потому, что он ее на коленях молил… грозился покончить самоубийством…

— Простите, пожалуйста… Разве он молил ее только о том, чтобы она соблаговолила принять его имя и состояние? Может быть, также и о том, чтобы она не питала пристрастия к другим мужчинам?