Кукла
Шрифт:
«Что, они любят друг друга? — думал он. — Так почему же им не пожениться?.. Должно быть, у него нет денег… Но, в таком случае, что означают ее взгляды? Точно так она смотрела сегодня на меня. Правда, барышня на выданье должна иметь по крайней мере десяток поклонников и прельщать их всех, чтобы… продаться тому, кто даст больше!»
К столу, за которым они сидели, подошел представитель благотворительного общества. Графиня поднялась, ее примеру последовали панна Изабелла и красивый юноша, и все трое весьма шумно
Вокульский пришел в себя и оглянулся. Прекрасной дамы с девочкой уже не было.
«Как жалко!..» — И он почувствовал, как сердце его легонько сжалось.
Зато возле распятия все еще стояла на коленях молодая девушка в бархатной жакетке и яркой шляпке. Когда она обратила глаза к освещенному гробу, на ее нарумяненных щеках тоже что-то блеснуло. Она еще раз приложилась к стопам Иисуса, тяжело поднялась и пошла к выходу.
«Блаженны плачущие…» Пусть же хоть для тебя сбудутся обеты Христа», — подумал Вокульский и последовал за нею.
Выйдя на паперть, он увидел, что девушка раздает милостыню нищим. И жестокая горечь овладела им при мысли, что из этих двух женщин, из которых одна хочет продать себя за крупное состояние, а другая уже продалась за кусок хлеба, — что из этих двух женщин, предстань они перед высшим судом, та, вторая, покрытая позором, быть может, окажется лучше и чище первой.
На улице он догнал девушку и спросил:
— Куда ты идешь?
На лице ее еще не высохли слезы. Она подняла на Вокульского глаза и вяло ответила:
— Могу пойти с вами.
— Да?.. Ну, так идем.
Было около пяти часов, еще не начинало смеркаться; несколько прохожих оглянулось на них.
«Нужно быть совершеннейшим болваном, чтобы делать что-либо подобное, — подумал Вокульский, направляясь к магазину. — Скандала я не боюсь, но, черт побери, что за планы лезут мне в голову? Апостольством вздумал заниматься… Верх идиотства! Впрочем, все равно: я только исполнитель чужой воли».
Он вошел в ворота рядом с магазином и свернул к Жецкому; девушка шла за ним. Пан Игнаций был дома; увидев странную пару, он в недоумении развел руками.
— Ты не можешь уйти на несколько минут? — спросил его Вокульский.
Пан Игнаций ничего не ответил. Он взял ключ от черного хода в магазин и вышел из комнаты.
— Вас двое? — тихо спросила девушка, вынимая шпильки из шляпы.
— Погоди, — прервал ее Вокульский. — Ты, кажется, только что была в костеле. Не так ли?
— Вы меня видели?
— Ты молилась и плакала. Нельзя ли узнать, чем были вызваны твои слезы?
Девушка
— Вы что же, ксендз, что спрашиваете про это? — Затем, внимательно посмотрев на Вокульского, процедила: — Эх! Только людей с толку сбиваете… Тоже умник нашелся!
И собралась уходить, но Вокульский удержал ее.
— Погоди. Есть человек, который хотел бы тебе помочь. Ты не спеши и отвечай откровенно.
Она снова внимательно поглядела на него. Вдруг в глазах ее блеснула усмешка, щеки раскраснелись.
— Знаю, знаю, — вскричала она, — наверное, вы от того старого барина!.. Он уж сколько раз сулил взять меня к себе… А богатый он? Ну, еще бы… В карете разъезжает и в театре сидит в первом ряду.
— Послушайся меня, — прервал он, — и расскажи: почему ты плакала в костеле?
— А потому, видите ли… — начала девушка и рассказала такую грязную историю о каких-то дрязгах с хозяйкой, что, слушая ее, Вокульский побледнел.
— Вот зверь! — вырвалось у него.
— Я пошла к гробу господню, — продолжала девушка, — думала, легче станет на душе. Да где там! Как вспомнила про старуху, так даже слезы потекли со злости. Стала я бога молить, чтоб старуху болячка задавила либо чтобы мне вырваться от нее. И, видать, услыхал меня бог, коли барин этот хочет меня взять к себе.
Вокульский сидел, не двигаясь. Наконец спросил:
— Сколько тебе лет?
— Всем говорю шестнадцать, а на самом деле девятнадцать.
— Хочешь уйти оттуда?
— Ох, да хоть к черту на рога! Уж так они меня допекли… Да только…
— Что?
— А то, что ничего из этого не выйдет… Сегодня я уйду, а после праздника она все равно меня разыщет и так со мной разделается, что опять я неделю проваляюсь, как тогда, на святках.
— Не разыщет.
— Как же! За мною ведь долг…
— Большой?
— Ого!.. Рублей пятьдесят. И не знаю даже, с чего он взялся, уж, кажется, за все плачу втридорога, а долг растет… У нас всегда так… Да тут еще как прослышат, что барин-то при деньгах, так, чего доброго, скажут, что я их обворовала, и насчитают, сколько им вздумается.
Вокульский чувствовал, что мужество покидает его.
— Скажи мне: ты хочешь работать?
— А что меня заставят делать?
— Научишься шить.
— Ни к чему это! Была я в швейной мастерской. Да ведь на восемь рублей в месяц не проживешь. Да и столько-то я еще стою, чтобы не шить на других.
Вокульский поднял голову.
— Ты не хочешь уйти оттуда?
— Ой, хочу!
— Так решайся немедленно. Либо возьмешься за работу, потому что даром никто хлеба не ест…
— Вот и неправда, — прервала она. — Тот старик небось ничего не делает, а денежки у него есть. Он мне сколько раз говорил, что я заботы знать не буду…