Кукловод
Шрифт:
За два с половиной часа работы это были первые слова Акимова. Он немного шепелявил, говорил неразборчиво. Никак не мог привыкнуть, что вместо верхних передних зубов у него торчат два острых неудобных осколка, к которым больно прикасаться языком. Разбитые губы одеревенели от побоев, плохо слушались.
Рогожкин пребывал в относительно бодром настроении. Он филонил, не желая копать землю, часто отлучался якобы по нужде, якобы понос прохватил. Во время одной из таких отлучек он спустился в подвал дома, нашел под лестницей ящик коньяка двадцатилетней выдержки и вынес одну из бутылок
Пить в открытую, когда другие ишачат, казалось ему неудобным. Ополовинив бутылку, он после долгих размышлений пришел к неожиданному выводу, что он, Рогожкин, все еще жив и неплохо себя чувствует. В отличии, скажем, от Джабилова.
– Так ты скажешь чего-нибудь? – снова спросил Величко.
Рогожкин, осознавший важность момента, откашлялся в кулак. Не каждый день он хоронит знаменитых, как народные артисты, людоедов.
– Разумеется, скажу. А как же? Не воспользоваться таким случаем глупо с моей стороны. Сегодня окочурился самый уважаемый человек в здешних местах. Джабилов думал, что ему сто лет намерено. Потому что он, мать его, людоед. Но сегодня фортуна играла в нашей команде. Поэтому он там, в яме, а мы здесь. Вот и все, что я хотел сказать.
Величко выплюнул окурок. Он вытянул вперед руку и задрал кверху большой палец:
– Хорошо сбацал. Я бы сам лучше не смог. Все правильно: он там, сука, тухнет. А мы здесь, землю топчем. Хотя лично моей заслуге в его смерти нет.
Акимов сходил на окраину села, к оставленному грузовику, подогнал его к дому. Тело Галима завернули в брезент и положили в кузов.
– Давай похороним Галима здесь, – предложил Величко. – Какого хрена возить его труп за тридевять земель? И он ведь мусульманин. Его тело положено обернуть тканью и похоронить до захода солнца. В сидячем положении.
Акимов покачал головой.
– Казах, не значит мусульманин. Галим не верил в Бога. Пусть мать увидит сына в последний раз. Хоть и мертвого.
– Из-за него мы сами чуть не подохли, – сказал Величко. – Схороним его здесь.
– Нет. Галим хотел, как лучше. Помочь хотел, его вины тут нет.
– Все хотели, как лучше, – проворчал Величко. – Все хотели помочь. А мы имеем то, что имеем.
В сумерках вернулись две вдовы людоеда, прятавшиеся у соседей. Женщины в темном узком коридоре натолкнулись на Рогожкина. Вежливый молодой человек обложил вдов матом.
После этого испуганные насмерть женщины заперлись в маленькой комнате на первом этаже и сидели там, не издавая ни единого звука. Рогожкин продолжал плутать по большому дому, открывая двери ударами ноги и освещая дорогу электрическим фонариком. Рогожкин прикидывал, в каком месте Джабилов мог прятать свои сбережения и ценности.
Акимов долго копался во дворе, сматывая спутанные разорванные провода. Затем нашел в сарае и запустил генератор. Дом осветился электрическим светом. Однако и свет не помог Рогожкину в его поисках. Ни сейфа, ни тайника обнаружить не нашлось. Прикончив остатки коньяка, Рогожкин снова спустился
Он вошел в спальню, придвинул стул к кровати, на которой лежал Каширин. Утопив пробку перочинным ножом, протянул бутылку Каширину. Тот сделал из горлышка пару добрых глотков, вытер губы ладонью.
– Уже лучше, – сказал Каширин. – Я поспал немного.
– А мы похоронили этих псов, – ответил Рогожкин. – А потом я искал в доме тайники людоеда. Ни хрена такого. Какие-то серебряные кинжалы, амулеты и прочее говно. А денег нет. Правда, я нашел целый ящик порнографических журналов. Хочешь посмотреть?
– Нет, спасибо, – покачал головой Каширин. – Лучше расскажи что-нибудь. Ну, про себя. Что хочешь.
– Про себя я уже все рассказал. А фото невесты я демонстрировал?
Рогожкин и спьяну помнил, что уже показывал Каширину фотографию Светки. Но решил лишний взгляд на полуголую девицу в красном купальнике с блесками и в головном уборе из серебряных перьев больному мужчине не помешает. Это как глоток кислорода. Поднимает и окрыляет.
Рогожкин выудил из кармана потертое портмоне, вытащил из него карточку, долго держал ее перед носом Каширина. Убрав Светкину фотографию, достал фотографию матери. Она сидела на диване, рядом с ней пристроился отчим Сергей Степанович.
– Это моя мать, – сказал Рогожкин. – А это ее муж.
Мать в шелковом халате из искусственного шелка с вышитыми на нем крупными цветами и синей цаплей выглядела на все сто. Женщина просто цвела и пахла. Хоть снова замуж выдавай. А отчим, напротив, выглядел, как мешком прибитый. С перепоя, что ли снимался? Сидел, вжав голову в плечи, ссутулив спину. Казался мелким и совсем дохлым.
Рогожкину почему-то захотелось сказать про отчима теплое слово. Только он никак не мог придумать, что хорошего сказать про отчима. Наконец, вспомнил.
– Сергей Степанович хорошо на гитаре играет. И вообще… Этому человеку я многим обязан в жизни. Просто очень многим.
Рогожкин спрятал карточку в портмоне.
– Чем, например, ты ему обязан? – заинтересовался Каширин.
– Ну, многим. Например, он научил меня играть в шашки. Давай я тебе свет погашу?
– Погаси, – сказал Каширин. – Но разбуди меня через пару часов. Надо будет наложить новую сухую повязку.
– Хорошо. Я бутылку на тумбочке оставил. Выпей еще.
Рогожкин выключил свет, вышел из комнаты.
Послонявшись по комнатам, он снова решил спуститься в подвал, осмотреть его как следует. Нашарив выключатель электрической лампочки, освещавший подвал, Рогожкин врубил свет. Заскрипели под башмаками ступеньки деревянной лестницы, ведущий вниз. Спустившись, Рогожкин огляделся.
Стены выложены красным кирпичом. Просторный подвал заставлен пыльными полками и антресолями со всяким хламом. Старый велосипед без колес, банная шайка, каркас люстры… Под лестницей уже хорошо известный ящик с коньяком, несколько мешков сушеных фруктов, полупустые корзины с овощами. Где-то тут наверняка и есть людоедский тайник. Рогожкин прошел в темную вглубь погреба, наткнулся на металлическую дверь.