Куколки
Шрифт:
После того случая я один-два раза в неделю навещал Софи. По утрам мы учились. Все учение заключалось в том, что несколько старушек по очереди обучали полдюжины ребятишек читать, писать и производить несложные арифметические действия. А после уроков мне легко удавалось закончить пораньше полуденную трапезу и ускользнуть из-за стола прежде, чем кто-нибудь догадается поручить мне какую-либо работу. Софи, после того как ее нога зажила, познакомила меня со всеми интересными местами на их территории.
Однажды я повел ее на нашу сторону большого вала, чтобы
Десяти минут было достаточно, чтобы насмотреться вдоволь, а потом мы залезли на бревна около сарая и сидели там, чувствуя, как с каждым уханьем машины вся груда под нами ответно вздрагивает.
– Дядя Аксель говорит, что у Прежних Людей машины были гораздо лучше этой, – сказал я.
– А мой папа говорит, что если хоть четверть того, что рассказывают о Прежних Людях, правда, то они были просто волшебники, а не настоящие люди, – возразила Софи.
– Нет, они действительно были необыкновенными, – настаивал я.
– Слишком необыкновенные, говорит папа, чтобы быть на самом деле, – продолжала Софи.
– Разве он не верит тому, что о них рассказывают? Что они могли летать? – спросил я.
– Нет. Это глупости. Если бы они летали, то мы бы тоже могли.
– Но ведь они умели много такого, чему мы сейчас учимся заново, – запротестовал я.
– Только не летать, – покачала головой Софи. – Это же очевидно: либо ты можешь летать, либо нет. Мы летать не можем.
Я хотел рассказать ей о своем сне, о городе и тех штуках, что летали над ним, но передумал: в конце концов, сон не доказательство. Вскоре мы слезли с бревен и, забыв о машине с ее вздохами и скрипами, отправились к Софи домой.
Джон Уэндер, ее отец, вернулся с очередной охоты. Из-под навеса слышался стук молотка: он растягивал шкуры на рамах, и от этого все вокруг пропиталось специфическим запахом. Софи со всех ног бросилась к отцу и повисла у него на шее. Он выпрямился, прижимая ее к себе одной рукой, и сказал:
– Привет, птичка!
Со мной он поздоровался более сдержанно. Между нами была невысказанная договоренность, что мы с ним держимся друг с другом как мужчина с мужчиной. Так было с самого начала. Когда мы встретились в первый раз, он так поглядел на меня, что я испугался и долго боялся при нем разговаривать. Однако со временем мы подружились. Он показывал и рассказывал мне много интересного. Но все-таки я иногда ловил на себе его тяжелый взгляд. И неудивительно. Только спустя много лет я смог оценить, как сильно он встревожился, когда однажды узнал, что Софи вывихнула ногу и что из всех людей на свете ее ступню видел Дэвид Строрм, сын Джозефа Строрма. Я думаю, его очень искушала мысль
Мне кажется, ему было бы гораздо спокойнее, если бы он знал об одном происшествии, которое случилось у нас дома примерно через месяц после моей встречи с Софи.
Я посадил в руку занозу. Когда я вытащил ее, ранка сильно кровоточила. Я пошел на кухню перевязать руку, но там все были слишком заняты приготовлением ужина, чтобы возиться со мной. Поэтому я сам пошарил в ящике с чистыми тряпками, оторвал лоскут и неуклюже старался обвязать им руку, пока мать не обратила на меня внимание. Она укоризненно поцокала языком и заставила сначала промыть ранку, а потом аккуратно перевязала ее, ворча, что, конечно, я должен был обязательно занозить руку именно тогда, когда она занята. Я сказал, что сожалею, и добавил:
– Я бы и сам перевязал, если бы у меня была еще одна рука.
Наверное, мой голос прозвучал слишком громко, потому что вокруг мгновенно наступила гулкая тишина. Мать застыла на месте. Я оглядел внезапно умолкшую комнату: Мэри с пирогом в руках, двух работников с фермы, ожидавших еды, отца, приготовившегося занять свое место во главе стола, и других – все они остолбенели, глядя на меня. Я увидел, как на лице у отца удивление сменилось гневом.
Еще не понимая, что произошло, я с тревогой увидел, как рот его сжался, подбородок выдвинулся вперед, брови нахмурились. Все еще с недоумением в глазах он переспросил:
– Что ты такое сказал, мальчик?
Мне был знаком этот тон, и я судорожно попытался сообразить, что ужасного я натворил в этот раз. Запинаясь и заикаясь, я ответил:
– Я… ска-азал, что никак не могу справиться с повязкой.
Недоумение во взгляде отца пропало, теперь он смотрел на меня с угрозой:
– Ты пожелал иметь третью руку?
– Нет, папа. Я только сказал, что если бы у меня была еще одна рука… то…
– … то ты бы мог завязать сам. Если это не желание, то что же это?
– Я только сказал: если бы… – возражал я, слишком перепуганный и смущенный, чтобы толково объяснить, что я всего-навсего употребил одно из многих выражений для обозначения трудности выполнения дела. Я видел, что окружающие перестали глазеть на меня и теперь выжидательно смотрят на отца. Выражение его лица было страшным.
– Ты, мой сын, призывал дьявола дать тебе еще одну руку! – Голос его обличал.
– Да нет же! Я только…
– Замолчи, мальчик! Все в этой комнате слышали твои слова. Ложь тебя не спасет!
– Но я…
– Выражал ты или не выражал неудовольствие формой тела, данной тебе Богом по своему образу и подобию?
– Я только сказал: если бы…
– Ты богохульствовал, мальчик. Тебе не нравится Норма! Все слышали тебя. Что можешь ты ответить на это? Ты знаешь, что такое Норма?
Я перестал оправдываться. Я хорошо знал, что отец в теперешнем своем настроении даже не попытается понять меня. Как попугай, я пробормотал:
– Норма – это образ Божий.
– Значит, ты знаешь это и все-таки сознательно пожелал быть Мутантом? Это чудовищно, это возмутительно! Ты, мой сын, совершил богохульство, да еще в присутствии родителей! – и самым суровым голосом, каким он читал проповеди, потребовал: – Скажи, что такое Мутант?