Кукольник
Шрифт:
Джонатан торопливо прошел к высоким резным дверям, нырнул в полутьму и вскоре понял, что имел в виду дядюшка Теренс, когда говорил о необходимости ремонта. Со стен обваливалась штукатурка, на лепных потолках виднелись темные влажные пятна, дощатые стены местами просели, а идущая по всему периметру выходящей на площадь стены трещина была просто чудовищной — с кулак! Казалось, ткни стену кулаком, и она просто рухнет.
Сбоку подбежал запоздавший швейцар, предложил снять плащ, но Джонатан только отмахнулся и, как сомнамбула, тронулся
Джонатан вздрогнул. Нет, он сразу настроился отдохнуть после тюрьмы два-три месяца минимум, но какие же здесь были возможности!
Он повернулся к стоящему черной молчаливой тенью за его спиной Платону.
— Ты что-то говорил о Втором. Кто он?
— Я еще не знаю, масса Джонатан, — гулко отозвался негр. — Он какой-то странный. И не черный, и не белый…
— Индеец, что ли? — презрительно усмехнулся Джонатан.
— Нет. Индейцы ничего не знают о Мбоа.
— Как и белые? — издевательски продолжил его мысль Джонатан. — Вроде меня.
Платон обиженно засопел, и Джонатан примирительно похлопал его по плечу. Конечно же, он был и должен был оставаться единственным белым, «сотрудничающим» с этой почти мифической силой. Бедный Платон даже не знал, сколь несерьезно относится его господин к этому Мбоа. Даже несмотря на то, с какой точностью Платон обычно предсказывал грядущее.
— И что ты намерен делать, чтобы оградить меня от этого Второго? — повернулся назад к выходу Джонатан.
— Нужно дать Мбоа свежей крови, масса Джонатан, — тихо произнес негр. — Другого способа нет.
Джонатан усмехнулся. Он никогда не был против чего-нибудь по-настоящему свежего, но еще слишком хорошо помнил все прелести американского правосудия, чтобы столь глупо рисковать.
В Новом Орлеане Луи Фернье показаться не рискнул; он слишком хорошо знал, как дотошно работает тамошняя полиция, а потому отвез Джудит к знакомому фермеру по окружной дороге. Оставил Джудит, поменял рубашку и сюртук, не теряя времени, выехал снова и спустя четырнадцать часов прибыл к небольшой рощице у реки. Привязал лошадей, дождался захода солнца, закутался в широкий черный плащ и словно превратился в тень.
Он двинулся прямо вдоль реки, по вытоптанной в камышовых зарослях звериной тропе. Прошел порядка четырех миль, пересек старый яблоневый сад и оказался возле старого бревенчатого дома. Оглядевшись по сторонам, скользнул к окну и замер.
Его бывший хозяин Леонард де Вилль сидел в старом, вытертом и продавленном кресле и, нацепив на нос пенсне, ремонтировал башмак.
Луи улыбнулся. Скупость Леонарда была достаточно известна, но чтобы самому ремонтировать обувь? Он еще раз огляделся и сунул руку в карман. Вытащил жестяную коробочку из-под чая и быстро, стараясь не потерять ни единой секунды, двинулся к собачьей
Почуяв чужака, старый пес угрожающе заворчал, заворочался, высунул нос наружу и тут же, получив щепотку порошка прямо в ноздри, отчаянно взвизгнул и завертелся волчком.
— Тихо-тихо, — поймал и прижал его голову к земле Луи и достал нож. Стремительно ударил и, дождавшись, когда пес утихнет, скользнул к дверям.
— Что еще там? — протяжно скрипнув дверью, точь-в-точь как его пес, высунул нос наружу Леонард де Вилль и ошарашенно замер.
— Как поживаешь, масса Леонард? — широко улыбнулся Луи и рванул дверь на себя. Шагнул вперед и коротким ударом в грудь отбросил фермера внутрь. — Чужих нет?
— Зачем ты пришел? — хватаясь за грудь, просипел фермер.
— За тобой, Леонард, за тобой, — ласково улыбнулся ему Луи.
— Хочешь денег, я дам, — испуганно предложил фермер.
— Спасибо, Леонард, — вытащил узкий, отточенный, как бритва, нож Луи. — Деньги мне тоже не помешают.
— Не убивай! — взмолился фермер. — Только не убивай! Хочешь, я тебе вольную дам? Прямо сейчас!
Луи отрицательно покачал головой.
— Я всегда был вольный, Леонард. Жаль, что ты этого раньше не понял. А теперь уже поздно.
Пожалуй, никого Луи Фернье не убивал с таким остервенением. Он совершенно потерял разум, и, когда сумел остановиться, труп старого фермера был совершенно обезображен.
— Спо-кой-но, Луи, спо-кой-но, — дрожащим голосом произнес он, бросил нож и вышел во двор, к большой деревянной кадке с дождевой водой. Тщательно вымыл трясущиеся руки, ополоснул потное горячее лицо, утерся подолом выбившейся из брюк забрызганной кровью рубахи, вернулся и сел на крыльцо. Достал сигару, оторвал зубами и выплюнул кончик, прикурил и оперся спиной о дверь.
Удивительно чистое звездное небо обещало ему прекрасную, полную удивительных событий жизнь, как тогда, когда он, одиннадцати лет от роду, впервые осознал, что ничем — ни умом, ни силой духа, ни судьбой — не уступает своим «владельцам».
Путь к этому был непрост. В возрасте примерно четырех лет, едва ощутив свою непохожесть на остальных рабов, Луи — только из детского любопытства — начал учиться простейшему: двигаться, как белый, есть и пить, как белый, и даже жестикулировать и ругаться, как белый.
Поначалу это вызывало у хозяев смех. Его приставили в обучение к черному лакею, а уже через пару месяцев Луи с блеском развлекал хозяйских гостей, на бис показывая в лицах разницу между белым и черным человеком.
Затем, увидев, с какой жадностью Луи рассматривает картинки на обрывках газет, хозяин разродился крамольной мыслью обучить мулата грамоте. Да, это было незаконно, но кто в наше время будет соблюдать закон? Тем более что те же сенаторы, что вводят эти ограничения для черных, сами предпочитают держать в доме исключительно грамотную прислугу.