Кукольник
Шрифт:
Паук встал на дыбы, поводя чувствительными педипальпами — и Лючано увидел его глаза. Восемь слепых, мутных бельм. Крупная дрожь, волной хлынув от татуировки Папы Лусэро, сотрясла невропаста, уняв каверзные «ладошки», — дрожь узнавания!
В следующий миг паук обрушился на дэва, успевшего принять свой прежний облик. Огненные хелицеры в мгновение ока разорвали тело великана. Воздух наполнился тошнотворной вонью; лианы, опутывавшие галеру и людей, в считаные секунды засохли и раскрошились. Лишь что-то маленькое и теплое в ужасе дернулось под робой у Лючано, протискиваясь
Но ему больше не было страшно.
Паук перешагнул через «Этну», отшвырнул прочь отчаянно извивающиеся щупальца кракена, на беду всплывшего из пучины. Передние лапы пронзили глянцевую тушу насквозь. Разошлись, пылая, жвалы, готовясь нанести завершающий удар…
…Звездная пурга на обзорниках стремительно затихала. Отступали, таяли в глубинах пространства черные кляксы фагов. Мироздание встряхнулось, пробуждаясь ото сна, рождающего чудовищ. Теперь оно приходило в себя, с наслаждением подставляя заспанное лицо свежему ветру рассвета. Словно Космическое Дыхание Джа, которое, как считают вудуны, есмь суть и основа Вселенной, смилостивилось над непутевыми детьми.
Лючано мало что знал о Дыхании Джа.
Зато он знал имя их спасителя.
И с этим знанием, со счастливой улыбкой на губах, он провалился в совсем не страшную, такую уютную тьму небытия.
Эпилог
«Множественность обитаемых миров — не повод для гордости за человечество. С тем же успехом человечество может гордиться количеством бровей, произрастающих на лицах. Настоящий повод для гордости не имеет отношения к числам, сколь бы велики они ни казались для простаков. К сожалению, арифметика кое-кого возбуждает, как наркотик или новый сексуальный партнер».
— Я принесу тебе плед, — сказал лысый старик, — не могу смотреть, как ты тут сидишь голый…
— Неси, — согласился седой. Подумал и добавил:
— Спасибо.
Чувствовалось, что плед нужен седому, как гематру — калькулятор. Но благодарил он искренне, радуясь чужой заботе. Кончик самокрутки тлел у самых его пальцев, грозя обжечь кожу. В раковине на столике дымилась кучка сизого пепла; скоро лысый выколотит туда свою трубку, и радужную «пепельницу» отнесут к утилизатору — очистить.
Раковину с завитком, похожим на рог единорога, седой привез с собой.
В подарок.
Со стороны озера донесся лязг и скрежет ездовой платформы. Пять-шесть голосов затянули песню — душевную канцону про рыбака, его подругу и злую судьбу, которую нельзя умаслить, но можно наклонить и так далее. Вечерняя смена возвращалась с томатных плантаций, радуясь концу работы. Дома ждал горячий обед на столе и теплая жена в разостланной постели.
Тапирчик Дамби захрюкал, насторожил уши, но быстро успокоился и лег в траву, вздрагивая боками. Дамби предпочел бы грязь, и чтоб пожиже. К сожалению, у домика было чисто.
— Хочешь еще курицы? — спросила женщина.
— Нет…
Седой с некоторым удивлением прислушался к собственному ответу, как если
Он хмыкнул и добавил во второй раз:
— Спасибо. Я сыт.
Женщина не стала спорить, возясь с маринованными чайными листьями. Ловко подсыпая кунжут, арахис и семечки подсолнуха, кроша лук и чеснок, добавляя муку из жареной саранчи, она стряпала десерт, за рецепт которого шеф-повар «Khram Boomboolie» с радостью продал бы душу.
Гася самокрутку в раковине, седой наблюдал за действиями хозяйки. В черепашьих глазках его плескался восторг от наблюдения за работой мастерицы, мешаясь с недоверием человека, привыкшего есть на скорую руку, мало заботясь о вкусовой гармонии.
— А у нас рыбу хорошо готовят, — вдруг сказал он. — Кладут под пресс, чтобы перепрела, затем выгребают массу в кадушку и жарят с острыми приправами. С очень острыми. Чтобы дым из ушей. Только червяков надо сперва выбрать…
— Да? — заинтересовалась хозяйка. — Гарнир нужен или так сойдет?
— С рисом подают. Можно и с просом.
— Как на вкус?
— Вполне.
— Запах?
— Тоже. Если притерпеться…
— Надо будет попробовать. Рыба у нас водится, пресс найдем…
— Пресс есть, — сообщил лысый, появляясь на веранде с пледом в руках. — Все у нас есть. На, держи!..
Если бы кто-то посторонний заглянул в окно первого этажа, он бы увидел гостиную, откуда лысый трубокур принес плед. И не нашел бы в комнате ничего особенного, за исключением знакомых гвоздей-крючков, вбитых в стену, на которых висели марионетки.
Много марионеток.
Разглядеть их в деталях отсюда не удавалось.
Сквозняк гулял по гостиной, шатаясь между открытой форточкой и дверью, захлопнутой не до конца. Сквозняк трогал нити, раскачивал коромысла, и куклы шевелились, делали странные жесты, куда-то шли, оставаясь на месте… Странному спектаклю недоставало одного — зрителя.
Ах, если бы кто-нибудь заглянул в окно!
Увы, никого, кроме трех человек, рядом не было.
Укутав колени пледом, седой привстал, дотянулся до подоконника и взял перчаточную куклу. Сунул внутрь ладонь, вставил пальцы в «рукава» и «шейку». Хватка профессионального кукловода у седого отсутствовала, но справился он легко. Словно лезть пальцами в живого человека ему было бы привычнее, а раз живого нет, то сойдет и перчатка.
На руке старика ожил слепой карлик с несуразно большой головой. Обеими ручками карлик вцепился в стакан, наклонился, как если бы желал хлебнуть водки, а потом отнес стакан ко рту седого.
— Спасибо, — в третий раз сказал старик, благодаря доброго уродца.
Лысый рассмеялся и снял со стены легата-помпилианца. Ловко вертя вагой, подвел марионетку к столику. Он не «терял пола», кукла сохраняла у него воинскую выправку и осанку; он управлял марионеткой без видимых проблем, но хозяйка подняла голову от миски с десертом и одарила лысого таким взглядом, что кто другой на его месте умер бы со стыда.