Кукольник
Шрифт:
Ребенок, невропаст, кукла, заключенный Мей-Гиле — он был всем сразу. Потому что Королева Боль — самый демократичный монарх в мире. Он заново учился водить; он заново учился ходить.
Лючано качнул странной вагой.
Лоб стянуло ледяной коркой.
Он задал коромыслу иной ритм колебаний.
В затылке булькнул кипяток.
Он натянул височные нити.
Раскаленный прут прожег виски.
Удовольствие от автокоррекции, похожее на самоудовлетворение.
В удовольствии, ядрышком в скорлупе — боль.
Я.
Боль.
Я.
Боль.
Мы.
Он потянулся и отдал вагу управления
Много позже благодаря науке старика Лючано вспомнит свои действия: что он делал с Гишером, деля боль на двоих. Оказывается, тыкал пальцем под сердце, мял отвислую мочку уха, ладонью шлепнул по правой щеке. Как если бы, превратившись в тетушку Фелицию, решил при посредстве общих нитей срастить воедино две марионетки: назойливого Тарталью и болтуна Маккуса. Ишь ты, какие сложности! Нет, тогда он не вникал в тонкости, а, не задумываясь, отдал вагу. Просто отдал, и все.
Проще некуда.
Куда сложнее оказалось вывести Гишера из обморока.
— Соглашайся, — сказал Гишер.
Он почесал бакенбарды обеими руками и оглушительно чихнул.
— Соглашайся, дружок. Сам Махал Макакаако свел нас здесь. Если ты будешь по-прежнему упрямиться и доведешь дело до суда… Обвинитель от лица Катулла наверняка сошлется на поправку Джексона-Плиния. Ты в курсе, что это за поправка?
— Нет, — буркнул Лючано. — Какая-нибудь пакость?
— Согласно этой поправке, осужденный за преступление против помпилианца может быть передан в рабство пострадавшему гражданину Помпилии. На срок наказания, определенный судом, в порядке компенсации нанесенного ущерба. Существует ряд ограничений судебной формы рабства, но тем не менее… Короче, бросай артачиться и будь умницей. Тебе предложат шесть лет стандарт-режима в обмен на отказ от судебного заседания. Ты дашь согласие. А я позабочусь, чтобы тебя перевели в режим сотрудничества. Ко мне в подмастерья. Год за два, посуди сам. Отсидишь трешник и выйдешь. Если будешь стараться, еще полгода скостят. Верь мне, я на твоей стороне.
И он ушел по воде, отделявшей «предвариловку» от других островков Мей-Гиле.
Лючано смотрел, как он идет.
Гишер Добряк, старший экзекутор тюрьмы, слуга Королевы Боли.
В тот день Лючано не знал, что Гишер, почуяв родственный своему талант, тайком помог ему встать под знамена Королевы. Никто не способен сыграть в боль с первого раза, без содействия опытного мастера. Не помогай Гишер Добряк молодому невропасту, старик никогда не потерял бы сознание.
Что-что, а терпеть боль он умел.
Терпеть и дарить.
Глава пятая
Поздравляю, синьор директор!
— Обвинение вызывает свидетеля Тва Айомбу.
Это еще кто такой? Тарталья вгляделся в конец зала, где открылась высокая дверь, впуская свидетеля. Репортеры тоже развернулись в сторону вошедшего: волчья стая почуяла добычу. На жертву нацелились жадные хоботки инфопоглотителей, счетверенные раструбы широкополосных голокамер, параболические зеркала визоров прямого вещания. Гай Октавиан
Зал был битком набит народом.
Разумеется, журналисты тут же заслонили человека, идущего по проходу. В итоге Лючано, сидя на скамье подсудимых, окруженной невидимым силовым полем, смог рассмотреть свидетеля, лишь когда тот занял отведенное ему место.
Ба! Да это же болтун-портье из «Макумбы».
«Плохо дело. Синьора Вамбугу предвидела такой вариант. Теперь ей придется попотеть, чтобы вернуть хотя бы завоеванные ранее позиции…»
— Клянетесь ли вы перед лицом Тьембла-Тьерра, Вершителя Правосудия, и великого Замби говорить только правду, одну правду и ничего, кроме правды?
— Клянусь! — торжественно возгласил портье, макнув палец в ритуальную краску.
Он начертил какой-то символ на присяжной доске, после чего, взяв медицинским пробником у себя капельку крови, нанес ее на доску в качестве финального заверения. Какаду на его плече молчал, затравленно озираясь по сторонам.
«Припугнул его хозяин, что ли? Или клюв заклеил?»
— Ваше имя?
— Тва Айомба.
— Где и кем вы работаете?
— Гостевой администратор в отеле «Макумба».
— Подсудимый после прилета на Китту остановился в «Макумбе»?
— Совершенно верно.
— Брат Айомба, вы не заметили странностей в поведении мэтра Борготты?
— Конечно, заметил! Много разных странностей!
— Каких именно?
— Он не захотел селиться в номера, которых не заказывал!
— Дур-рак… — тихо, но внятно добавил какаду.
Обвинитель Нганга — двухметровый великан, носивший пояс из бычьих хвостов и плюмаж из перьев страуса, — сделал вид, что не расслышал комментария птицы. На груди Нганги сверкал знак Возмездия: леопард прижимал лапой к земле насмерть перепуганного зайца.
— Что еще вы заметили?
Портье, чрезвычайно гордый участием в громком процессе, приосанился.
— Он мне очень странным показался! Как может инорасец изгнать чужого Лоа, если Лоа застрял?! Вы когда-нибудь такое видели? А я видел!
Демонстрируя искренность и волнение, Тва Айомба ударил себя кулаком в область сердца. Имплантат на его плече встрепенулся и начал чистить перья.
— С этого момента, пожалуйста, во всех подробностях…
Лючано слушал показания свидетеля вполуха. Что нового мог сообщить портье? Ничего. Тарталья разглядывал присяжных — людей, которым предстояло решить его судьбу. Хорошо, что присяжные — сплошь вудуны. Так сказала Фионина. На Китте не очень-то жалуют заносчивых помпилианцев. Если в доводах защиты возникнет слабина, следует давить на сочувствие, «отмывая» подсудимого до ангельской белизны. Иногда это помогает. Полностью вряд ли оправдают, но приговор смягчат. Были случаи.
— Протестую, ваша честь! Это не относится к сути дела.
— Протест отклоняется.
— Я и говорю: ладонью по груди — р-раз! Под ребро пальцем — два! А наш брат как заорет! От боли. Чужой Лоа из нашего брата и вылетел…
— Кого вы называете нашим братом?
— Вату Кваленгу, ученика бокора Матембеле. Он, конечно, растяпа, но брат…
Зал потрясенно загудел.
— Требую тишины!
Судейский молоток, отлитый из серебра, взлетел и со звоном ударил в гонг. Гул стих: судью уважали.