Кукук
Шрифт:
Спустя пару дней начинаю различать своих соседей по «камере». Молодой турок (впоследствии цыган), немец (впоследствии хорват)… На место Наркомана привели другого прыщавого подростка, самоубийцу. Буду в дальнейшем звать его Самоубивцем.
Пациенты охотно общаются между собой. Я молчун. Мне общаться не хочется. Ко мне, к счастью, никто с разговорами и не лезет.
Цыган назвал Босого, переведённого в другую палату, «Вождём», предлагал тому «колу» из личных запасов. Я улыбнулся. Действительно — вождь: высокий, широкоплечий, с длинными волосами, смуглый, босой, гордый, с боевыми ранами на лице.
В промежутках между музыкой читаю «Маргариту». Ужасно сложно. Почти в каждом предложении по незнакомому слову. Смысл, в принципе, понятен, но ужасно скучно. Плаваю по поверхности текста, нырнуть в него не удаётся. Добираюсь таким образом до середины романа и бросаю.
О «Кукушке» вспомнилось ещё раз, когда услышал, что два пациента попросили у медперсонала выдать им коробок спичек. Они затеяли игру в карты не за интерес, а на что-то иллюзорно вещественное. Денег у них не было, и вот спички вполне могли бы стать их заменой… В фильме играли на сигареты. В романе: «Она видела, что все утро он резался в покер, и, хотя деньги в игре не ходили, она подозревает, что он не из тех, кто вполне удовлетворится здешним правилом играть только на спички».
В коридоре слышен разговор женщины по телефону. Грубый прокуренный голос диктаторским тоном читает мужу утомительный список того, что ему следует привезти с собой в следующий свой визит. Долгий нудный перечень с описанием местонахождения той или иной вещи в квартире, заканчивающийся плейером и кассетами Херберта Грёнемайера…
Эдэле. Фрау Кюн. Эдельтраут Кюн.
Мы ещё не знакомы. Мне тоже нравится Грёнемайер. Это единственный человек в немецкой музыке, которого я могу слушать. Его «Бохум» чем-то напоминает мне «Группу крови». У него здесь статус сродни Гребенщикова. Но Борис его на голову выше.
Почти весь день я провожу в холле или комнате для игр, слушая музыку, либо читая. Наушники все время на голове, чтобы никто не приставал. Раньше от наушников у меня часто болели уши. Теперь в состоянии максимальной расслабленности я их даже не чувствую.
Одна русская сестра спрашивает меня: почему я такой замкнутый? Я отвечаю, что пока нет желания общаться с людьми, которых я не знаю, да и знать толком не хочу. И к тому же болтать часами о погоде, как это происходит с некоторыми пациентами, я не в состоянии. Не умею и не люблю. Мне нужен лишь покой.
Сестра: Но врачи видят это иначе…
Господи, да плевать на врачей!
Я: Мне всё равно здесь придётся отсидеть шесть недель, как бы я себя не вёл…
Сестра: А Вам могут и продлить…
Я (в шутку): Тогда я сбегу…
Сестра (серьёзно): А отсюда не сбежать…
Сижу в комнате отдыха, слушаю музыку, смотрю на стену.
Я (не отводя взгляда от стены): Я ещё здесь…
Из-за музыки не слышу своего голоса. Она тоже не слышит. У неё музыка в ушах.
Краем глаза вижу, что она улыбается. Уходит прочь.
Похожа чем-то на мою мать: грубая, вежливая, раздражительная, ухоженная, много курит… На четыре года младше мамы.
Позже она подходит ко мне ещё раз и спрашивает: какую музыку я слушаю.
Я говорю: Русскую.
Она протягивает мне свой наушник. Не люблю эти вот «послушай», но что поделаешь? Я вставляю её музыку в своё ухо. Слушаю вступительные аккорды. Узнаю песню. Говорю: «Was soll das!?»
Эдельтраут: Точно! Was soll das? Ха-ха-ха!
Она просит дать послушать моей музыки.
Я отдаю ей весь свой скарб — плейер с наушниками, в которых по случаю — «Группа крови» «Кино».
Эдельтраут тут же начинает скакать под эту музыку как умалишенная, подходящее ей, кстати, слово, и пытаться повторять слова за Цоем. Всё невнятно. У неё также как и у меня нет ни слуха, ни голоса.
Я расслабленно сижу за столом. Я под лекарствами. Я ко всему безразличен. Но мне интересно наблюдать.
Эделе носится по коридору как ведьма на метле. Пролетая мимо, спрашивает, что значит «ночь».
Я: Nacht.
Она опять, прыгая и кружась, пробегает мимо кого-то позади меня и кричит ему/ей: «Notsch» — это «Nacht» по-русски. Бегает, пытается громко, но невнятно подпевать. Подбегает ко мне: Хорошая музыка! Мне очень нравится!..
Сзади подходит медбрат: Фрау Кюн, успокойтесь! Отдайте мне сейчас же Ваш плейер!
Он забирает у неё мой iPod и уносит его в свою коморку. Я равнодушно наблюдаю эту сцену. Эделе поворачивается ко мне: мол, отобрали.
Я: Не следует забывать, где мы находимся… Мы здесь немножко бесправны.
Эделе достаёт из кармана свой собственный плейер и включает свою «Группу крови» — «Бохум» Грёнемайера.
Потом этот турок-медбрат попросит меня никому не давать свои вещи, чтобы не повторялось подобное. Иначе…
А это «иначе» мне представляется до мерзости скучным и в этом «иначе» не хочется жить. У меня вся жизнь это сплошное «иначе».
Эделе попросит у меня номер моего телефона и адрес. Нам нужно будет обязательно встретиться после выхода из клиники.
Эделе, у меня нет телефона, адреса тоже нет. Я бездомный и безтелефонный. [Я не хочу заводить новых знакомств в психиатрии. Просто не хочу.]
Эделе начинает мне рассказывать о себе.
Я тут же понимаю: попался.
У неё маниакальная депрессия, что она о себе точно знает, и явная шиза, о которой я догадываюсь позже, а она вряд ли.
Она гордо называет себя человеком 68-года, она была в оппозиционной внепарламентской партии. Была революционеркой. Настоящей, безбашенной. Она изменила мир. Мир говно, но благодаря действиям её партии, партийной газете, которую она выпускала вкупе с другими партийцами, он — этот сраный мир — стал лучше. Как они боролись со всей этой людской тупостью! Как бичевали в себе самих корыстолюбие! Как выстраивали новые приоритеты в человеческих отношениях! Это было безумством, но они боролись за светлое небо над головой…