Кукушка
Шрифт:
— До сих пор не верю — он сказал тебе своё имя! — говорил он, не оглядываясь и светя перед собой фонарём. — Двараги никому не говорят своих имён. Видно, чем-то ты ему потрафила…
— Куда мы идём?
— Куда-то на поверхность. Я не знаю, где мы выйдем. Это гномья тропа, «блуждающий путь» — самая короткая дорога куда угодно; она открывается только избранным.
Ялка нахмурилась:
— Как же она открылась нам? Мы разве избранные?
— Севелон сказал мне нужное слово.
Они шли и шли, устраивая недлинные привалы, чтобы перекусить, выпить воды и дать ногам отдохнуть. Стены туннеля
— Мел, — сказал Карел, обернувшись на шорох и увидев её движение. — Здесь раньше было море. Мы уже совсем неглубоко.
И вправду, коридор всё время шёл вверх.
— Разве мел бывает там, где море?
— Конечно! Мел и соль всегда остаются, когда море уходит. Идите за мной.
Они шли уже часов, наверное, пять. Ялка устала и пропустила момент, когда стены стали ровнее. Тут и там стали встречаться следы обработки. Ещё немного — и навстречу им повеяло свежим воздухом. Карел потянул носом, обернулся и расплылся в улыбке:
— Шагай веселее, Кукушка! Выходим!
Однако радоваться было рано. Магия гномов, видимо, еще не действовала. Ещё час или два они блуждали в лабиринте тёмных штолен и наклонных штреков, поднимались по старым деревянным лестницам, ступеньки которых ломались под ногами, пока наконец впереди не замаячил неровный синий лоскут неба с редкими мерцающими звёздочками: снаружи уже наступил вечер. И Ялка и Михель вздохнули с облегчением.
— О, так вот мы где! — воскликнул Карел, первым выбравшись наружу и осмотревшись по сторонам. — Ай да Севелон! Это же старые зеландские карьеры. Тут всё заброшено, поэтому ничего не бойтесь.
Михелькин и Ялка стояли, пошатываясь, опьяневшие от свежего воздуха, и держались друг за дружку.
— И куда нам теперь идти?
— Вон огни светятся, видите? — Карел указал рукой. — Там трактир и хутор. Туда и идите. Я бывал там — недурное пиво и неглупый хозяин. А теперь прощайте.
— Постой! Куда ты?
— Севелон велел вернуться, значит, я должен вернуться. Я же гном, Кукушка. А для гнома слово старшего — закон. Выше нос! Гей-гоп! — Он подмигнул.
Ялка помедлила.
— Мы ещё встретимся?
— Кто знает! — сказал Карел.
Он развернулся и скрылся в старой шахте. Оба долго смотрели ему вслед, пока огонёк его фонарика не затерялся в темноте.
— Ну что, — неловко сказал Михелькин, — пойдём?
— Я боюсь, — призналась Ялка. Налетевший ветер взметнул её войлочную юбку. — Вдруг нас ищут?
Михелькин издал смешок.
— Во всяком разе, не здесь, — сказал он. — Среди людей новости так быстро не расходятся. А здорово всё вышло! Как это у тебя получилось так задурить ему голову? Старый пень не только браслет не забрал, ещё и серебра отсыпал! Во как! Ай да мы! Знай наших!
И он позвенел монетками в кармане.
— Угомонись, — сердито сказала Ялка, подобрала юбку и, не обратив внимания на протянутую Михелем руку, стала спускаться вниз по тропинке.
— Эй, ты что? — растерялся Михелькин и двинулся следом.
Быстро темнело. В темноте было трудно определить расстояние.
Они шли в полном молчании и только ахнули одновременно, когда из темноты им навстречу выступила фигура человека.
— Ох, — сказал человек, отступая назад. — Простите, если напугал вас, moidemoiselle… И вы простите тоже, юнкер. Но кто вы?
— Мы… — Михелькин гулко сглотнул. — Мы… э-э-э… Странствуем. Нам сказали, здесь есть постоялый двор…
— «Песколаз»? Я как раз иду туда. Я прогуливался по дюнам. Люблю, знаете ли, прогуляться перед сном… Так вас проводить?
Михелькин нерешительно почесал в затылке.
— Пожалуй…
Человек снял берет и раскланялся, рассыпав по плечам снежно-белые волосы, затем выпрямился и всмотрелся в лицо девушки. Ялку пробрали мурашки от пронзительного взгляда его синих глаз. «Совсем как у травника!» — подумала она.
— Зовите меня ван Хорн, — представился беловолосый. — Я к вашим услугам.
Сусанна пробудилась рано и, не обнаружив рядом травника, запаниковала. Что тут скажешь — одинокая девчонка, затерянная в польдерах меж двух городов — незавидная доля. Костёр давно погас. Девахи в мужском платье и её собаки тоже поблизости не наблюдалось.
В пешем путешествии может случиться всякое: голод, зной, промокшая одежда, стёртые ноги. Но нет ничего более мерзкого, чем заснуть у костра и проснуться утром — задубевшим, мокрым от росы, возле горки остывшего пепла. И солнце ещё не взошло, и одеяло уже не спасает. Хорошо, коль ты бывалый странник и проснулся раньше, чем окоченел. А нет — весь мир покажется ужасным. На душе темно и муторно, утро тянется и тянется, обогреться невозможно.
Примерно это и чувствовала девочка сейчас. Ей повезло, что, уходя, Жуга накрыл её плащом поверх одеяла. Если бы не это, Сусанна проснулась бы намного раньше. Чтобы по-настоящему согреться, нужен был костёр, а развести его без огнива Сусанна не могла. Зола была сыра, девчушка поворошила её, но не нашла живого уголька.
Сусанна вскочила и заметалась. Бросилась туда, сюда, обежала вокруг стены, набивая пятки об остывшие, покрытые росой серые камни, потом вернулась, чтоб надеть башмаки и набросить плащ, и наконец додумалась взобраться на вершину старого холма. Её трясло, пальцы не сгибались, в голове царила муть. Тело требовало движения, разум подбирал остатки сна. Компромисс меж этими желаниями был ужасен, но альтернативы не было. Пришлось терпеть.
Сусанна помнила, как ночью, просыпаясь, она всякий раз видела травника сидящим у костра: он говорил о чём-то с той девицей-амазонкой, чья огромная и страшная собака лежала подле и прислушивалась. Потом, когда пришелица уснула, положив голову на его колени, травник так и сидел — о чём-то думал, ворошил в костре прутом и всякий раз кивал Сусанне: спи, мол, всё спокойно. И Сусанна засыпала: он был рядом, он не спал, он никуда не делся.