Кукушка
Шрифт:
— А если не успеете?
— Тогда тебе придётся терпеть. Терпеть в любом случае! Иначе — костёр. Поняла? Костёр или вода. Или меч. Или верёвка. Что для тебя одно и то же.
Повисла ужасающая тишина. Даже за окном все звуки будто замерли. Мысли путались, цеплялись друг за дружку, словно ноги у плохого бегуна, ни одна не поспевала вовремя, и каждая была не к месту. Кулаки сцепило судорогой. Опять возникло ощущение бездны за спиной — вращающейся пропасти, откуда в душу веет сквозняком, и почему-то несильно, но резко заболела грудь.
— Это вы… будете меня пытать?
Золтан вздохнул и поднял взгляд к потолку.
—
Вопрос застал девушку врасплох.
— Сердце? — неуверенно произнесла она. — Не знаю… Кажется, да. Но у меня мама умерла от сердца.
Золтан покивал:
— Хорошо, что сказала. Я учту.
Она подняла голову.
— Как… — начала она, но спазм сдавил ей горло. Ялка умолкла, но потом переборола себя и всё-таки договорила до конца; — Как это будет?
— Не сейчас — Золтан распрямился и шагнул к двери. — Тебе расскажут. И покажут. Это тоже часть… процедуры, мне же и придётся рассказывать. А пока постарайся не думать об этом.
— О чём мне тогда думать?
Вопрос догнал его уже на пороге. Золтан обернулся, помедлил и указал рукой на ее округло выпирающий живот.
— Думай о нём, — сказал он, — Ешь свою чечевицу и думай. Теперь у него, может, есть будущее.
И он захлопнул за собой дверь.
Выйдя из лечебницы во двор, на свежий воздух, Золтан фазу ощутил, как закружилась голова, и ухватился за дверной косяк. Прикрыл глаза и некоторое время так стоял, гулко сглатывая и пережидая дурноту. «Старею, — вновь подумалось ему. — А может, не старею, а просто — весна. От весеннего воздуха всегда голова кружится…»
Он облизал сухие губы и украдкой огляделся — не видел ли кто его приступа. Вроде никто не видел. На душе сделалось муторно и мерзко. Разговор с девушкой напряг его больше, чем ожидалось. Он так и не понял, удалось ли ему растопить в её душе ледок недоверия. Впрочем, это было ничто по сравнению с тем, что он раскрыл своё инкогнито, хотя бы даже перед ней: он был лазутчик, а вокруг был стан врагов (во всяком случае уж точно — не друзей). Пока их тайна была ведома ему и Иоганну, который Шольц, в душе был относительный покой. За Шварца тоже можно было особо не беспокоиться — тот слишком хорошо знал Хагга, чтобы проболтаться. Но теперь в тонкости расклада была посвящена девочка, которая пребывала в отчаянии и никому не верила, и кто мог знать, как повернётся судьба. Правильно он поступил, неправильно — теперь уж не было иной возможности проверить, кроме как дождаться, когда все раскроют карты. А пока оставалось только увеличивать ставку.
Небо темнело. Если не считать цвирканья ласточек, царила тишина. Жгли прошлогодние листья. Сиреневый дым щекотал ноздри. Раздался звон колокола — монахов
И тут его схватили за рукав.
Подавив первый и естественный позыв вырваться и надавать нахалу по морде, Золтан придал лицу выражение брезгливого недоумения, обернулся и нос к носу столкнулся с сумасшедшим Смитте. Как этот здоровяк ухитрился незаметно к нему подобраться, оставалось лишь гадать. Скорее всего он просто стоял за дверью, дожидаясь, пока кто-нибудь выйдет.
— Кар-кар, — вместо приветствия сказал толстяк, дурацки улыбаясь. — Кар-кар! Ведь ты тоже ворон?
— А, это ты… — Хагг разжал его пальцы и высвободил рукав. — Чего тебе надо?
— Тебя, — последовал ответ. — Он говорит: «Искал». Искал!
— Кто искал?
— Он! Он — Смитте часто задышал, придвинулся ближе и снова вцепился в его рукав. Ладони его дёргались, челюсть отвисла, лицо, и так лишённое всяческого выражения, сделалось и вовсе тестяное. — Ты знал его? Ты знал… Он возвращается, он скоро будет здесь. Или… не здесь. Но здесь он тоже будет! Да. Потом они: четыре лошади, четыре всадника, четыре возгласа трубы, конь блед, конь рыж и два других коня… Отряд… отряд… Дашь подудеть, когда наступит время, первый ангел? Дашь или не дашь?..
Смитте был умалишённым безобидным, за таким не замечалось буйства и припадков, он мог обихаживать себя самостоятельно, и ему дозволялось гулять по монастырю где вздумается, разве только за ворота не пускали. Но сейчас явно происходило что-то неладное. Золтан с некоторым беспокойством увидел, что глаза толстяка закатились, лоб сморщился, а изо рта свисает ниточка слюны. Напряжение росло, Хагг заопасался, что сейчас тот рухнет в обморок или ещё, чего доброго, облюёт его. Он огляделся вправо, влево и, к немалому облегчению, увидел, как по дорожке движется Бертольд. Тот шёл с работ, нёс на плече лучковую пилу и очень торопился, даже не глядел по сторонам, а может быть, нарочно напускал на себя подобный вид в надежде проскользнуть. «Удача! — подумал Золтан и тотчас рявкнул:
— Бертольд!
Монах аж присел и стал оглядываться, усердно притворяясь, что не замечает их обоих. Хагг замахал рукой: Шварц! Подойди сюда.
Брат Бертольд приблизился, опасливо косясь по сторонам. Руки его нервно теребили рясу.
— Я, господин Золтан… меня… это… настоятель… А что случилось?
По-прежнему поддерживая Смитте под руку, Хагг поманил монаха пальцем, а когда тот наклонился, жёстко взял его за воротник и притянул к себе.
— Я тебе не Золтан! — прошипел он сквозь зубы. — Меня звать «мастер Людгер», или забыл? — Шварц глотнул и быстро закивал. — То-то же, — смягчился Хагг, — Ну-ка, помоги мне его поддержать.
— А что с ним… э-э… мастер Людгер?
— Да не знаю… Плохо.
Толстяка шатало, как сосну под ветром. Он мычал, тряс головой, клонился набок; лицо его сделалось белым, в уголках рта показалась пена; один глаз закрылся, второе веко дёргал тик, колени дрожали. Золтан взял его за руку; тот выдернул её. Золтан взялся за другую. Шварц отложил пилу, зашёл перехватить с другого бока, и оба уже собрались под руки вести его в лечебницу, как вдруг толстые; похожие на сосиски пальцы Смитте сомкнулись на запястье Хагга, и толстяк отчётливо и громко произнёс: