КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН
Шрифт:
Он положил трость на письменный стол и внимательно посмотрел на Иоакима.
— Я тебя не утомляю?
— Наоборот! Я хочу знать всё о моём отце…
— Мой шведский уже не тот, что раньше, — посетовал Георг Хаман. — Не слишком ли я высокопарен… или … как это сказать… старомоден?
— Вовсе нет.
— Тогда садись в кресло. Только кота прогони… кстати, его зовут Густав Броннен. Пойду на кухню, посмотрю, нет ли у меня бутылочки вина…
Весь вечер и до глубокой ночи Иоаким просидел в квартире Георга Хамана и слушал рассказы старика об отце. Он пожалел, что не захватил блокнот или диктофон, но потом, к своей радости, осознал, что помнит разговор
Одно время его пригласила на работу Галерея Колнагиса {2} в Лондоне. Будучи выдающимся экспертом, он завязал множество важнейших знакомств. В эти годы он продал множество подделок знаменитым коллекционерам. Музей Гуггенхайма приобрёл у него доселе неизвестного Рунге, Поттер Пальмер купил рисунки Буше. Но он всегда противостоял соблазну испытывать границы доверчивости. Ему всегда удавалось самое трудное в жизни мошенника — вовремя завязать.
Несколько лет после этого он занимался своей работой в Стокгольме. Спрос на него был колоссальным. Кроме виртуозных реставрационных работ он по государственному заказу разрабатывал новые методы обнаружения подделок. Он начал сотрудничать с Институтом Дернера в Мюнхене, подружился с экспертами из Института Курто в Лондоне и Института Вильденштайна в Париже. Под именем Виктора Кунцельманна он изъездил всю Европу вдоль и поперёк.
В начале шестидесятых, во время оттепели, он посетил Советский Союз. В Москве, куда Виктора пригласили помогать в реставрационных работах, он познакомился с Костаки, в то время ещё совершенно неизвестным в Европе коллекционером русского авангарда. Таким образом, становятся понятным, откуда взялись работы, подаренные им Жанетт для открытия галереи. Ещё до того, как супрематисты стали известны на Западе, он знал каждый мазок таких художников, как Татлин, Попова и Лисицкий.
Но бывшие компаньоны словно бы не могли оторваться друг от друга — впрочем, это так и было, настолько тесно оказались сплетены их судьбы. Они возобновили свою деятельность.
Несколько лет они работали то в Стокгольме, то в Западном Берлине. Они обзавелись новыми псевдонимами, чтобы свести риск разоблачения к минимуму. Но с середины шестидесятых они, как сказал Георг, занимались только безопаснымиделами. Никаких сенсационных работ из их ателье больше не выходило. После неудачной попытки продать Эренштраля Национальному музею — это было единственным исключением за всю их практику — они оставили классиков в покое и сосредоточились на русском авангарде и абстрактном искусстве, которое в то время ещё не завоевало такого оглушительного признания.
— Вы же должны быть сказочно богаты, — сказал Иоаким, когда Георг упомянул такие имена, как Дюбюффе и Ротко {3} . — За их работы платят миллионы!
— Не забудь, что мы закончили ещё до того, как цены на современное искусство подскочили на такие заоблачные высоты. К тому же Виктор жертвовал очень большие суммы в фонд помощи художникам.
В конце шестидесятых они снова разошлись и не встречались до середины семидесятых. Георг тогда сотрудничал с одним голландским копиистом, Виктор работал сам по себе в Стокгольме. Из своих подделок он создал нечто вроде коллекции,
— Потрясающие работы у него в ателье вызывали зуд приобрести что-то. Виктор ломался немного, но в конце концов шёл навстречу или предлагал нечто похожее. Говорил, что такое-то и такое-то полотно попало ему в руки при очень странных обстоятельствах, но провинанс он гарантирует. А при его репутации такая гарантия ценилась очень высоко!
Как бы то ни было, в основе всего, что делал Виктор, лежала страсть к живописи. Он вкладывал в полотна всю душу… Мало этого, он, по-видимому, считал их подлинниками, поскольку никто и никогда не смог бы отличить их от оригинала… Он словно бы реинкарнировал художников, воскрешая их стиль и палитру.
Сотни, а может быть, и тысячи подделок вышли из его ателье и разлетелись по Скандинавии, континентальной Европе и Северной Америке. Он считал, что это его судьба. Господь наградил его громадным талантом фальсификации, и он рождён именно для этого. А к тому времени он должен был растить двоих детей…
— А вы встречали мою мать?
— Асту Берглунд? Только один раз, и то очень коротко. Она была сломленным человеком… Из-за неё Виктор и переехал с вами на западное побережье…
— Её звали Элла Симоне.
— Это её промежуточное имя… Виктор иногда так её называл. В какие-то минуты они выглядели просто замечательной парой — разыгрывали друг друга, шутили…
Неожиданное переименование матери Иоаким воспринял на удивление легко. Так же, как и весь рассказ Георга — то немногое, что знал старик, заполнило почти все пробелы в истории его матери.
— А почему мы вас никогда не видели? — спросил он, когда Георг замолчал.
— Мы же были уголовниками… Чем меньше народу знало о нашей работе, тем лучше… Виктор часто рассказывал о вас… он гордился вами! Я-то видел вас только из окна машины. Приезжал в мастерскую забрать очередную партию картин, а вы играли во дворе. Так было несколько раз. Я ведь довольно часто бывал в Фалькенберге…
Он внимательно посмотрел на Иоакима из-под очков в тонкой оправе. В соседней комнате мяукнул кот.
— Думаю, это всё, — сказал он. — Отчёт закончен. И мне и коту нужен отдых.
* * *
Детская память сохранила картинку: они с сестрой стоят в ателье и рассматривают картину, которую отец якобы должен реставрировать.
— Это работа итальянской художницы, — сказал отец с горделивой интонацией, которую Иоаким мог бы воспроизвести и сейчас, тридцать лет спустя. — Её имя Лавиния Фонтана. Здесь изображена семья Гонзалес, известная причудливым ростом волос.
Может быть, он вообразил, что необычный сюжет пробудит в детях интерес к искусству. Впрочем, нельзя отрицать, что картина напоминала иллюстрацию к народной сказке… Это наверняка могло бы привлечь такую мечтательную девочку, как Жанетт, а что касается Иоакима, он тогда увлекался комиксами-страшилками, вроде серии «Шок», так что картина и в его сознании тоже рождала своеобразное визуальное эхо.
Они иногда после школы брали велосипеды и ехали к отцу в его ателье на берегу. Ему было тринадцать, Жанетт на два года моложе. Должно быть, это был один из таких случаев… Картина представляла собравшееся вокруг обеденного стола семейство. Отец и дети напоминали оборотней, мать выглядела совершенно нормально.