КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН
Шрифт:
Виктор двинулся к нему, наверное, чересчур решительно, потому что незнакомец повернулся и побежал, огибая деревья…
Это была жизнь на краю катастрофы, он понял это только потом. В последние годы войны Тиргартен вновь стал местом свиданий гомосексуалов. Объяснить такую неосторожность можно было только всеобщим ощущением надвигающегося конца света. На укромных полянках с наступлением темноты возрождался их довоенный мир. Здесь собирались люди, превозмогавшие животный страх ради нескольких мгновений нежности. Им больше нечего было терять. Виктор был одним из них. Он искал кого-то, сам не зная кого.
Как-то
— Что ты там ищешь? — спросила она.
— Надежду…
— Хочешь найти кого-то?
— Или почувствовать что-то… Иногда мне кажется, я не живу. Живу, но недостаточно, если можно так сказать.
Они взялись за руки и пошли… У обоих на руках были обручальные кольца, вот уже четыре года служившие им алиби. Сандра Ковальски была изумительно красива, и он вдруг подумал, что они привлекли бы меньше внимания если бы гуляли порознь.
— Значит, тебе обязательно нужно рисковать жизнью, чтобы почувствовать себя живым?
Не в этом дело, объяснил он. Нет, это не то. Не опасность… просто-напросто… тоска, что ли… Он не знал, как ей объяснить, он не мог объяснить это и себе самому.
— Георг сказал, что ты обещал больше не ходить в Тиргартен.
И это тоже было не так. Георг просилего не ходить туда он очень беспокоился за Виктора, но Виктор никогда не давал ему никаких обещаний. Он всё ещё не решался подойти к кому-либо из мужчин в парке. Он смутно догадывался, что переживает серьёзный душевный кризис — существование казалось ему всё более и более бессмысленным… он уже не знал, кто он есть, — если когда-нибудь знал.
— Будь осторожен, — сказала Сандра, обнимая его на прощание поблизости от Гроссер Штерн.
В Тиргартене колдовала весна. Цвели каштаны. На платанах распустились листья, кусты сирени источали аромат, словно бы исключавший саму возможность войны. Он пошёл по тропинке, ведущей вглубь парка, сел и задумался…
Скорее всего, он задремал, потому что звук шагов внезапно послышался совсем рядом. Неясные картины проплывали в его сознании, меняясь ежесекундно, как в калейдоскопе: Георг и Мориц, вот они почему-то на поле боя где-то в заледенелой России… Когда он открыл глаза перед ним стоял человек.
Над кронами деревьев сияли звёзды. Только что они были далеко, в недостижимой вышине… но внезапно приблизились… Вот они, холодные и крупные, всего в нескольких метрах вечерний воздух словно бы сгустился в плотный, заложивший уши туман. В парке стояла совершенная, небывалая тишина; слабые стоны машин с круговой развязки у Аллеи Победы, казалось, только подчёркивали это всемирное молчание.
Незнакомец сел рядом, взял его руку в ладони и пожал. Холодный пот заструился по лбу Виктора, он вдруг услышал шум крови в сонной артерии, удары пульса напоминали звуки шагов отряда на марше. Так они сидели, а темнота сгущалась вокруг них всё плотней и плотней. Книга, захваченная Виктором для укрепления образа невинного юноши, зашедшего в Тиргартен почитать на свежем воздухе, упала на траву. Тонкие весенние запахи вдруг стали влажными и грубыми, как на болоте.
Виктор положил голову на плечо незнакомцу. Вот уже скоро лето, подумал он, но ничто не говорит о том, что
* * *
Виктор до самой смерти не мог забыть это чувство — чувство приближающегося конца. Он не мог забыть и интонацию Шпенглера, когда тот рано утром двадцатого апреля 1944 года отвёл его в сторону и сказал:
— Сейчас или никогда, Броннен. Следующего раза может и не быть. Ты уверен, что хочешь это сделать?
— А других добровольцев нет?
— Я могу и сам, но мы должны решить это прямо сейчас.
На закрашенные белым окна утро наложило тонкий молочный слой света, и это каким-то образом укрепило Виктора в мысли, что его приключения идут к концу, но к какому — предугадать он не мог.
— Следуем плану, — сказал он. — Если попадёмся, возьму всё на себя — Крюгеру я нужен.
— Всё взял?
— Всё… включая лишнюю пару стелек.
Десятник посмотрел на его ноги. Под стельками Виктор спрятал необычный контрабандный товар. В правом башмаке пачка фунтовых ассигнаций разного достоинства, в левом — списки номеров серий ассигнаций, прошедших через пресс с момента начала всей их деятельности.
Заключённые в бараке ждали их, сидя на своих койках, гравёры Кёлер, Хайдрих и Сименон, рисовальщики Крапп и фон Лотринген, профессиональный фальшивомонетчик Шефер, печатники Шварц и Финк. У патефона стоял Нойманн, в его задачу входило при появлении эсэсовца в ту же секунду опустить адаптер на пластинку… А напротив, между двумя натянутыми в виде ширмы простынями, на койке, служившей лазаретом в бараке, с термометром во рту сидел человек, чья судьба была так тесно сплетена с его собственной: Георг Хаман.
— Выступаем через пять минут, — сказал Шпенглер. — Удачи тебе, Броннен. Жду к отбою…
Виктор подошёл к своему названому брату (даже в лагере они предпочли сохранить псевдонимы; куда делись их настоящие документы, так и осталось пожизненной бюрократической загадкой).
— Если поправишься, с меня недельный рацион сигарет, — сказал он.
Виктор помнил странную смесь досады и облегчения, когда через месяц после него его напарник появился в лагере: досада, что Георгу не удалось скрыться, облегчение, потому что он был жив.
— Удачи тебе. Жаль, пропустишь именинные торжества.
Они слабо улыбнулись — фраза, очевидно, была задумана как шутка. Уже восемь месяцев им не разрешалось выводить из барака — работа шла в лихорадочном темпе. Тысячи поддельных фунтов ежедневно паковались в ящики с таможенными наклейками экспортных фирм СС. По мере того как новости с фронта становились всё тревожнее, Крюгер наращивал и наращивал производство, и Шпенглер и Шварц понимали, насколько важно сообщить на волю, чем они занимаются. Шпенглер сказал правду: сейчас или никогда. Первый раз за много месяцев им позволили выйти из барака. Сегодня был день рождения Адольфа Гитлера.