Курс любви

де Боттон Ален

Любовь – это еще и о слабости, о том, как мы бываем тронуты грустью возлюбленных и их хрупкостью, особенно когда (как случается в начале влюбленности), к счастью, мы еще вне опасности быть за них в ответе. Наблюдение за возлюбленным подавленным и сломленным, в слезах и бессилии может успокоить нас – несмотря на все достоинства, они вовсе не идеальные и недосягаемые. Оказывается, они тоже могут иногда быть озадаченными и сбытыми с толку, и вот мы уже выступаем в качестве поддержки, и нам уже не так стыдно за собственные недостатки, и общие огорчения сближают нас.

Они отправляются на поезде в Инвернесс навестить мать Кирстен. Та настаивает, что приедет встретить их на вокзале, хоть это означает, что ей предстоит поездка в автобусе через весь город. Мать зовет Кирстен своей лапочкой и крепко обнимает ее на платформе, зажмурив заплаканные глаза. Она строго протягивает Рабиху руку и извиняется за погодные условия этого времени года: полтретьего дня, а уже почти темно. У матери такие же, как у дочери, живые глаза, впрочем, у нее есть особенность – взгляд до того непреклонный, что Рабиху становится не по себе, когда он направлен на него, к слову, постоянно и без всякого повода. Дом, узкое двухэтажное здание в череде своих собратьев по улице, расположен прямо напротив начальной школы, где мать Кирстен учительствует три десятка лет.

В Инвернессе живут взрослые люди: ныне владеющие магазинами и лавками, составляющие договоры и берущие кровь на анализы, – которые помнят, как приобщились к началам арифметики и библейским сказаниям на коленях миссис Маклелланд. Еще отчетливее большинство из них помнят то, как доходчиво давала она понять, не только насколько сильно они ей нравятся, но и как им легко ее огорчить. Втроем они вместе ужинают в гостиной, смотрят по телевизору шоу с викториной. Рисунки, сделанные Кирстен еще в детском саду, развешаны по всей стене вдоль лестницы в аккуратных золоченых рамках. В коридоре фотография с ее крестин; на кухне – портрет ее, семилетней, в школьной форме, умненькое личико, улыбка с редкими зубами; а на книжной полке снимок ее одиннадцатилетней – худющая до костей, взъерошенная и бесстрашная в шортах и футболке на пляже. В ее спальне, более или менее не тронутой с тех пор, как она уехала в Абердин постигать в университете право и бухгалтерию, в гардеробе висят черные платья, полки забиты потрепанными школьными учебниками. Под обложкой «Мэнсфилд-парка» [11] рукой юной Кирстен написано: «Фанни Прайс: добродетель исключительной обыкновенности». В фотоальбоме под кроватью Кирстен снимок – она с отцом стоит перед фургоном с мороженым в Краден-Бэй. Ей шесть, и в ее жизни будет присутствовать отец еще целый год. Семейное предание повествует, что отец Кирстен однажды утром встал и ушел с одним маленьким чемоданчиком, пока его жена, с которой он прожил десять лет, давала уроки в школе. Единственное предоставленное им объяснение – листочек бумаги на столике в прихожей с нацарапанным: «Простите». Потом он бродил по Шотландии, берясь за поденную работу на фермах, поддерживая связь с Кирстен, только присылая ей ежегодные поздравительные открытки к календарным праздникам и подарок – ко дню рождения. Когда ей исполнилось двенадцать, в подарок был прислан жакет, годящийся разве что для девятилетней девочки. Кирстен отправила его обратно на адрес в деревушку Каммачмор вместе с запиской, в которой выражала отправителю свою искреннюю надежду на то, что он скоро помрет. С тех пор от отца ни слова не было. Уйди он к другой женщине, так попросту предал бы свои брачные клятвы. Но оставить жену с ребенком просто для того, чтобы вольно пожить, дольше побыть в компании с самим собой, не предоставляя никаких толковых объяснений своих мотивов, – это уже отказ куда более глубокий, более абстрактный и более разрушительный. Объясняя это, Кирстен лежит в объятиях Рабиха. Глаза у нее покраснели. Это еще одна сторона, которую он любит в ней: слабость очень самостоятельного и крепкого человека. Она, со своей стороны, чувствует то же самое в нем: и в его собственной жизни не меньше горестных обстоятельств, о каких можно было бы рассказать. Когда Рабиху было двенадцать лет, после детства, отмеченного сектантским насилием, блокпостами на дорогах и ночами, проведенными в бомбоубежищах, он со своими родителями покидает Бейрут и едет в Барселону. Но всего полгода спустя после прибытия туда и размещения в квартире у старых доков его мать начинает жаловаться на боль в области живота. Она наведалась к врачу и с неожиданностью, которая наносит непоправимый удар по вере ее сына в незыблемость практически всего, получила диагноз: прогрессирующий рак печени. Три месяца спустя она умерла. Года не прошло, как его отец вновь женился на сдержанной англичанке, с которой и живет по сей день, будучи пенсионером, в квартире в Кадисе. Кирстен с силой, которая ее поражает, хочет через десятилетия утешить того двенадцатилетнего мальчика, мысленно она все время возвращается к фотографии Рабиха с матерью, снятой за два года до ее смерти, на бетоне Бейрутского аэропорта на фоне лайнера «Люфтганзы». Мать Рабиха работала на рейсах самолетов в Азию и Америку, подавала еду богатым бизнесменам из первого класса, следила, чтобы ремни безопасности были пристегнуты, разливала напитки и улыбалась незнакомым людям, в то время как сын ждал ее дома. Рабих помнит, какое бурное возбуждение (едва не до тошноты) охватывало его в дни, когда она должна была возвратиться. Однажды она привезла ему из Японии несколько блокнотов, сделанных из волокон тутового дерева, а из Мехико – раскрашенную статуэтку ацтекского вождя. Говорили, что у нее была внешность киноактрисы – Роми Шнайдер [12] . Средоточием любви Кирстен является желание исцелить рану Рабиха от давно забытой, почти не упоминаемой утраты.

11

Мэнсфилд-парк – назидательный роман Джейн Остин (1814), героиня которого носит имя Фанни Прайс.

12

Роми Шнайдер – настоящее имя Розмари Магдалена Альбах (1938–1982) – звезда австрийского, немецкого и французского кино, одна из самых известных немецких актрис XX века, снискавших международную славу.

Любовь достигает своей высоты в такие моменты, когда оказывается, что наши возлюбленные понимают (куда яснее, чем другие, и, наверное, даже лучше, чем мы сами) все беспорядочное, сбивающее с толку, и постыдное, что прячется в нас. И то, что кто-то принимает, сочувствует и прощает нас, подпитывает наше желание доверять и давать любовь этому человеку. Любовь – это благодарная плата за понимание нашей беспокойной и запутанной души.

– Опять включил свой режим «раздраженно-оскорбленно-сдавленно-безмолвный», – ставит она диагноз однажды вечером, когда интернет-сайт по аренде машин, который использовал Рабих для заказа себе и четверым своим коллегам мини-фургона, завис в самый последний момент, оставив сомнения: верно ли было понято все, что ему требовалось, и прошла ли его оплата по карточке. – По мне, так ты должен прорычать, как-нибудь выругаться, а потом залезть в постель. Я б не возражала. Может, даже позвонила бы утром в эту арендную контору от твоего имени.

Ей как-то сразу удается разобраться в его неспособности выразить свой гнев. Она видит, как он превращает трудности в безмолвное отвращение к самому себе. Не стыдя его, она способна определить и назвать формы, какие порой обретает его безумие. С той же точностью улавливает она и его страх оказаться недостойным в глазах своего отца и – в более общем смысле – в глазах любого другого мужчины, наделенного властью. По пути в «Джордж-отель» на первую встречу с его отцом она прошептала Рабиху безо всяких предисловий: «Просто вообрази, будто его мнение обо мне не имеет никакого значения – или, если вдуматься, о тебе». И Рабих почувствовал себя, как тогда, когда возвращался с другом из самой темной чащи леса, и увидел, что злобные фигуры, некогда ужасавшие его, при свете дня на самом деле всего лишь валуны, которые отбрасывали

причудливые тени.

Есть в начальном периоде отношений некий момент освобождения, возможность наконец-то раскрыть все то, что было всегда скрыто за рамками приличия. И нам хватает сил признаться, что на самом деле мы вовсе не здравомыслящие, достойные, устойчивые и нормальные, какими предстаем в обществе. Мы можем быть инфантильными, вздорными, дикими, мечтательными, быть оптимистичными, циничными, ранимыми и многоликими – и все это возлюбленный поймет и примет нас.

В одиннадцать ночи, уже поужинав, они отправляются снова перекусить, прихватив из «Лос-Аргентинос» на Престон-стрит обжаренные на огне ребрышки, которыми лакомятся при лунном свете на лавочке в парке Медоус. Они говорят друг с другом, забавно коверкая язык: она потерявшаяся туристка из Гамбурга, разыскивающая Музей современного искусства, он же мало чем может ей помочь, – ему, краболову из Абердина, непонятна ее необычная интонация. Они словно вернулись в детство. Они прыгают на кровати. По очереди катают друг друга на качелях. Они сплетничают. Побывав на какой-нибудь вечеринке, неизменно заканчивают тем, что отыскивают недостатки у всех гостей, их взаимная симпатия растет во время роста несимпатии к другим. Они восстают против проявлений лицемерия в повседневной жизни. Одно на двоих в них чувство отречения от всяческих тайн. Они должны нормально откликаться на имена, навязанные им остальным миром, использованные в официальных документах и в ходу у государственных бюрократов, но любовь вдохновляет их на создание прозвищ, которые более точно подходят соответствующим источникам их нежности. Кирстен таким образом становится Текл, что на шотландском просторечии означает «здоровская», и для Рабиха звучит озорно и наивно, ловко и решительно. Он же тем временем становится Сфуфом, по названию ливанского миндально-манного пирожного с анисом и куркумой, которым он угостил ее в кулинарии на Николсон-стрит – и которое своей сдержанной сладостью и левантийской экзотичностью идеально отвечало ее представлению о бейрутском мальчике с печальными глазами.

Секс и любовь

Для их второго (после поцелуя в Ботаническом саду) свидания Рабих предложил поужинать в тайском ресторанчике на Хау-стрит. Он приходит туда первым, его проводят к столику возле аквариума, плотно набитого омарами. Она опаздывает на несколько минут, одета очень буднично: старые джинсы и кроссовки, – никакой косметики, очки вместо контактных линз. Разговор начинается неловко. Рабиху кажется, что уже никак нельзя вернуться к той близости, достигнутой ими вместе в прошлый раз. Они словно бы вновь переместились в то время, когда были просто знакомыми. Завели разговор о его матери, об отце, о каких-то им обоим известных книгах и фильмах. Однако он не смеет коснуться ее рук, даром что она держит их в основном на коленях. Представляется естественным, что она могла бы и передумать. И все же, стоит им оказаться на улице, как напряжение спадает. «Не хочешь выпить травяного чаю у меня? – спрашивает она. – Тут недалеко». И они проходят несколько улиц до жилого квартала, поднимаются на последний этаж, где у нее крохотная, но все же прекрасная квартирка, откуда видно море и по всем стенам которой развешаны фотографии, сделанные Кирстен в разных местах Северо-Шотландского нагорья. Рабих успевает заметить в спальне на кровати громадную кучу беспорядочно сваленной одежды.

– Я перемерила почти все, что у меня есть, а потом подумала: «Да черт с ним, – доносится до него ее голос, – все едино!» – Кирстен на кухне заваривает чай. Он заходит туда, берет со стола банку и обращает внимание на то, как странно выглядит написанное слово «ромашка». – Все-то ты подмечаешь, – шутливо и тепло произносит она.

Сказанное воспринимается как своеобразное приглашение, так что он подходит и нежно целует ее. Поцелуй длится долго. Им слышно, как где-то рядом закипает чайник, потом стихает. Рабих гадает, как далеко он может зайти. Он гладит шею Кирстен, ее плечи. Осмеливается ласкающим движением пройтись по ее груди и понапрасну ждет ее реакции. Его правая рука проходит набегом по ее джинсам – очень легко – и оставляет след на бедрах. Он понимает, что сейчас, возможно, дошел до последних пределов допустимого на втором свидании. И все же рискует вновь отправить свою руку на разведку, на сей раз чуть более целеустремленно, ведя ею снизу по джинсам, в такт надавливая ей между ног. Так начинается один из самых эротичных моментов в жизни Рабиха, поскольку Кирстен, ощутив его руку, совсем-совсем слегка подается вперед ей навстречу, а потом еще чуть-чуть. Она открывает глаза и улыбается ему, а он в ответ – ей. «Вот тут», – произносит она, подводя его руку к одному весьма особенному месту рядом с нижней частью «молнии» ее джинсов. Ласка длится еще с минуту или около того, а потом Кирстен опускает руку, берет его за кисть, поднимает руку повыше и упирает ее в пуговицу у себя на поясе. Вместе они расстегивают ей джинсы, и она берет его за руку, дает нырнуть под эластичную ткань своих черных трусиков. Он ощущает тепло Кирстен, а секунду спустя и влажность – доказательство желания и возбуждения.

Страстное влечение поначалу может показаться просто физиологическим феноменом, результатом пробудившихся гормонов и раздраженных нервных окончаний. Но по правде дело тут не в чувствах, а в том, что тебя одобрят и ты наконец покончишь с одиночеством и стыдом.

Ее ширинка распахнута, лица у обоих горят. С точки зрения Рабиха, влечение, эта смесь утешения и возбуждения, накрывает еще и потому, что долгое время подавлялось: Кирстен почти не давала понять, что подобное и в самом деле у нее на уме. Она ведет его в спальню, сбрасывает кучу одежды на пол. На тумбочке у кровати лежит роман Жорж Санд, который она читает и о котором Рабих даже не слышал. Там же лежат и сережки, в рамке стоит фотография Кирстен в форме на фоне начальной школы с матерью.

– У меня не было шанса припрятать все мои тайны, – хмыкает она. – Только не отвлекайся на это.

В небе за окном почти полная луна, шторы открыты. Пока они лежат на кровати обнявшись, он гладит ее волосы и сжимает ее руку. Их улыбки дают понять, что они еще не полностью преодолели стыдливость. Он прерывает едва начавшиеся ласки и спрашивает, когда она впервые поняла, что ей этого хочется. И это не из мелочности и занудства, спрашивает, потому что раскрепощен и благодарен за то, что теперь желания, которые прежде могли показаться непристойными, хищными, свободно заявили о себе и были обоюдно приняты.

– Вообще-то довольно рано, мистер Хан, – говорит она. – Могу я еще чем-то вам помочь?

– Можете, честно говоря.

– Валяйте, интервьюируйте дальше.

– О-кей. Так когда именно вы впервые почувствовали… Что сможете… как вам сказать… ну, что тебе, наверное, надо будет…

– Заняться с тобой сексом?

– Что-то типа того.

– Теперь понимаю, о чем вы, – поддразнивает она. – По правде, это случилось в самый первый раз, когда мы шли к ресторану. Я заметила, как хорошо на тебе сидят джинсы, и не переставала думать об этом все время, пока ты развивал скучную тему про проект, который мы должны сделать… и потом позже, уже ночью, представляла себе, растянувшись на этой самой кровати, на которой мы лежим прямо сейчас, как оно будет добраться до твоего… Словом, о’кей, я тоже сейчас застесняюсь. Так что, может, все идет своим чередом.