Курс на Арктур

Я хорошо помню день, когда всё изменилось. Эти изменения оказались гораздо страшнее тех, что произошли в моей жизни после появления младшего брата, и я думал, что хуже уже быть не может. Но тогда, в одиннадцать, я был ещё слишком наивен. С тех пор прошло два года, и теперь я посмеиваюсь над собой прежним. Пусть даже сейчас мне совсем не до смеха.

Это началось в парке, хотя от дремучего леса его отличают лишь растрескавшиеся асфальтированные дорожки, сохранившиеся

с давних времен, да и те едва заметны под многолетним слоем опавшей листвы и сучков: никто никогда их не чистит, но из-за асфальта они не зарастают травой и побегами деревьев. Зато сверху над ними тесно сплелись ветви мохнатых сосен и искореженных кленов, отчего повсюду образовалась разветвленная сеть темных тоннелей, идти сквозь которые бывает жутко даже в ясный солнечный день. Особенно страшно там, где растет много кленов, проникших в сосновый бор из-за близости города. Я стараюсь на них не смотреть. Однажды, лет пять назад (это было ещё в то время, когда отец у меня был настоящий), мне показалось, что среди тёмно-серых корявых стволов притаилось огромное тысячелапое чудовище: замерло и ждёт, когда я подойду поближе, чтобы сцапать. Сморщенная кожа, изрезанная частыми глубокими бороздами, сливалась с кленовой корой, но слегка шевелилась, будто вздымалась от дыхания. Тогда я был ещё мелкий и перепугался так, что родители долго не могли меня успокоить. С тех пор я не смотрю на клёны в этом парке – всё-таки они здесь странные. А в городских дворах клёны выглядят, как обычные деревья.

Возможно, все дело было в тенях, отбрасываемых раскачивающимися на ветру сосновыми ветвями, но, как выяснилось, была и другая причина. После той моей истерики мама отвела меня к окулисту, проверить зрение. Хотя я слышал, что родители спорили насчет психиатра. Папа был категорически против, а мама тогда сказала ему: «Я не переживу, если у него окажутся такие же «тараканы» в голове, как и у тебя!» Не знаю, обиделся ли папа, но я даже немного рассердился. А потом понял, что мама нервничает: все-таки орал я часа два, не меньше, упрямо доказывая, что точно видел живое чудовище. Папу так жалко было! Ведь только о всяких странных типах говорят, что у них «тараканы в голове».

Вскоре после этого мой папа исчез, и появился другой, которого мне никогда не было жалко. Даже наоборот, всё время хотелось, чтобы он попал в какую-нибудь передрягу. Не знаю, почему: новый папа меня не обижал, ни разу не ударил, хотя я, если честно, очень даже напрашивался и всячески портил ему жизнь. Ах, да! Всё же была одна оплеуха. Но об этом потом.

В общем, окулист выявил у меня серьёзное нарушение зрения. Оказалось, что это (я даже слово выучил) астигматизм. Ну, и в интернете вычитал: значит, у меня форма глазного яблока неправильная, отчего зрение искажается. Мама успокоилась сразу. Потом, тем же вечером, я услышал случайно, как она, рассказывая папе о моем диагнозе, вдруг прошептала тихо: «Пусть уж лучше астигматизм, чем шизофрения». А папа воскликнул громко: «Ну, ты даешь! При чём тут это?» И мне сразу стало ясно: значит, при чём. Я и о шизофрении почитал. Забавная штука! Люди видят то, чего на самом деле нет, зелёных человечков, например, или чудовищ, как я. Но у меня-то, к счастью, астигматизм, а не эта беда.

В городе можно было найти парки и получше, но мы всегда гуляли в этом, пока не появился новый папа. А потом, превозмогая страх, я стал бродить там один, и не потому, что я такой смелый. Парк будто вцепился в меня невидимым корнем и тянул: мои ноги, превращаясь в сжатые пружины, несли меня в самые непролазные дебри – туда, где попадались всякие зловещие странности вроде измазанных красной краской стволов и обрывков ткани на кустах, или ужасности вроде свежевырытых глубоких ям, жутких, как могилы, так что я потом драпал прочь во весь дух, и после этого мне казалось, что дома не так уж и плохо. Хотя присутствие нового папы всё же напрягало: с тех пор, как он у нас поселился, меня не отпускало странное чувство, будто в доме чужой я, а не он.

Вообще-то папой я называл его только вслух, и то потому, что мама попросила. И, надо признать,

это «папа» давалось мне нелегко. Про себя я окрестил его Удавом. У него была фамилия Удавский, но прозвище я выбрал не только поэтому: он и внешне был вылитый удав: высокий, с длинной гибкой шеей, на которой слегка покачивалась вытянутая лысая голова со стеклянными глазами. Взгляд у него всегда был такой же гипнотизирующий и плотоядный. Когда он со мной разговаривал, то широко открывал свой змеевидный рот, будто собирался меня проглотить. Правда, разговаривал он со мной редко, по необходимости, а обычно почти не замечал. Наверное, ему тоже не очень-то хотелось меня видеть.

Целый год мы с ним терпели друг друга, сохраняя границы приличий: я старался как можно реже попадаться ему на глаза, запирался в своей комнате и выбирался на кухню только когда его там не было, а Удав не пытался лезть с воспитанием, даже когда мама в очередной раз ругала меня за что-то и я, естественно, огрызался во весь голос. В душе я был ему благодарен за то, что он никогда не вмешивался в наши споры, будто не слышал ничего, и спокойно занимался своим делом. Правда, потом, когда мама выходила от меня, через стену было слышно, как Удав давал ей советы: «Будь с ним построже. Совсем тебя не слушается. Если хочешь, давай я поговорю». Но мама, кажется, понимала, как и я, что это сказано лишь для вида и что до меня ему никакого дела нет. Не скрою, в такие моменты я со злостью думал: «Ага, поговорит он! Пусть только попробует! Тоже мне, папаша нашелся!»

Спустя год нейтралитет между мной и Удавом рухнул. Это случилось почти сразу после того, как у меня появился младший брат. Мне только исполнилось одиннадцать, и помню, что тогда я сильно испугался: мама круглосуточно занималась новым ребенком и, кажется, совершенно забыла о моем существовании. Чем настойчивее я пытался напомнить о себе, тем больше мне казалось, что она видит во мне назойливую муху: едва услышав мой голос, тут же отгоняет подальше, даже не пытаясь понять, что я говорю. Однажды мне всё-таки удалось привлечь её внимание, и я спросил прямо: «Я тебе что, больше не нужен?» Ее рассеянный взгляд вдруг сосредоточился на моём лице, и, помолчав мгновение, она ответила неожиданно ласково: «Что ты! Не говори так! Просто твой брат сейчас совсем беспомощный. Не умеет ходить, говорить, ничего не умеет. И он требует очень много внимания. Ты тоже когда-то был маленьким, и я так же заботилась о тебе, как о Славике. Понимаешь?»

Оказалось, брата назвали Славиком! Хуже имени не придумаешь! Зато оно ему отлично подходило: такое же сопливое и противное. Хорошо, что видел я его редко: в детскую меня не пускали. Мама говорила, что для малыша могут быть опасны всякие инфекции и вирусы, которые я мог принести из школы. Да я и сам не хотел туда заходить. Чего я там забыл? Только вот «инфекции и вирусы» показались мне слишком обидными, чтобы стерпеть это просто так, и я решил специально простудиться: однажды снял ботинки и часа два бродил в весенних лужах вокруг дома, думая о том, как слягу с высоченной температурой и буду кашлять, заглушая рев Славика. Тогда перепуганная мама станет хлопотать возле меня, и я буду видеть её рядом целую неделю, а, может, и две!

Коварным планам не суждено было сбыться: Удав заметил меня в окно. Раньше я никогда не слышал, чтобы он кричал, и поэтому не сразу понял, кто это вопит таким пронзительным высоким голосом. Повернувшись на звук и обнаружив в распахнутом окне нашей квартиры его белое, перекошенное от злобы лицо, я перепугался до икоты. Ноги сами собой подкосились, и я плюхнулся в лужу, уронив в неё ботинки, которые держал в руках.

Извиваясь червяком, я выполз на покрытый ледяной коркой тротуар и поплелся домой, трясясь от ужаса и не замечая холода. В прихожей Удав схватил меня за капюшон куртки, и тот оторвался, а я упал на пол. Мне было страшно, как перед смертью. Но он меня даже не ударил. Повернулся и ушел в детскую, к своему Славику. Только, думаю, пусть бы он лучше меня избил. А так получалось, что Удав меня пощадил великодушно. Пожалел. От его жалости мне стало противно. Будто он такой хороший, а я подлец какой-нибудь.