Кусака

МакКаммон Роберт Рик

– Тебе в самом деле нравится?

– Спрашиваешь!

Коди дрожащими руками подал вешалку отцу.

– Я сделал ее для тебя.

У Кёрта Локетта отвисла челюсть, и он уставился на сына, переводя ввалившиеся глаза с вешалки для галстуков на лицо мальчика и обратно. Медленно протянув обе руки, отец взялся за вешалку. Коди отдал.

– Батюшки! – Кёрт говорил тихо, уважительно. Он прижал вешалку к груди. – Бог ты мой! В магазине ведь такую не купишь?

– Да, сэр. – То, что обмерло внутри у Коди, вдруг встрепенулось.

Пальцы Кёрта играли

с деревом. У него были грубые, покрытые шрамами руки человека, который с тринадцати лет рыл канавы, укладывал трубы и клал кирпич. Осторожно, как ребенка, прижимая к себе вешалку, отец вернулся к дивану и сел.

– Красотища, – прошептал Кёрт. – Красотища-то какая! – Мимо лица плыла паутина сигаретного дыма. – Было дело, работал я по дереву, – сказал он, глядя в никуда. – Давным-давно. Брался за любую работу, какая подворачивалась. Бывало, дает мне твоя мама бутерброды на обед и говорит: «Кёрт, сделай так, чтоб сегодня я тобой гордилась», а я отвечаю: «Бу сде, Сокровище Мое». Это я твою мамку так звал – Сокровище Мое. Ох, какая ж она была хорошенькая… Глянешь на нее – и поверишь в чудеса. Такая хорошенькая… красавица моя. Сокровище. Вот как я звал твою мамку. – Глаза отца повлажнели.

Сжимая вешалку обеими руками, Кёрт пригнул голову.

Коди услышал, как отец словно подавился. Сердце парнишки болезненно сжалось, будто от удара. Ему случалось видеть папашины пьяные слезы, но сейчас дело обстояло иначе. Эти слезы пахли не виски, а болью. Мальчик не знал, сумеет справиться или нет, и, поколебавшись, сделал шаг к отцу. Второй шаг дался легче, третий – совсем легко. Коди поднял руку, чтобы тронуть отца за плечо.

Тело Кёрта сотрясла дрожь. Он со свистом втянул воздух, словно в приступе удушья, и вдруг поднял голову. Коди увидел, что хоть глаза у папаши и были мокрые, но старик смеялся. Смех делался все жестче, отрывистее, пока из горла Локетта-старшего не послышалось ухающее ворчание дикого зверя.

– Идиот проклятый! – удалось выговорить хрюкавшему от смеха Кёрту. – Чертов кретин! Ты же знаешь, у меня нет галстуков!

Рука Коди сжалась в кулак. Он опустил ее.

– Ни единого! – проорал Кёрт, запрокинув голову и сдавленно хихикая. По морщинкам возле глаз сбегали слезы. – Боже милостивый, что за дурака я вырастил!

Коди стоял тихо-тихо. На виске билась жилка. За крепко сжатыми губами прятались стиснутые зубы.

– Какого черта ты не сделал мне скамеечку для ног, парень? Скамеечку я бы нашел куда девать! Что, черт тебя побери, мне делать с вешалкой для галстуков, если их у меня сроду не было!

Мальчик дал отцу посмеяться еще секунд тридцать, а потом отчетливо и твердо сказал:

– Ты сегодня не пошел в пекарню. Так?

Смех с бульканьем оборвался, будто вода, застоявшаяся в кухонной раковине, нашла себе выход. Кёрт с еще непросохшими глазами несколько раз кашлянул и затушил сигарету о покрытый ожогами стол.

– Ну не пошел. Какое твое собачье дело?

– Я тебе скажу какое, – ответил Коди. Он держался очень прямо, а глаза были похожи на выжженные дыры. – Мне

надоело отдуваться за твое разгильдяйство. Осточертело вкалывать на бензозаправке и смотреть, как ты просираешь денежки…

– Думай, что говоришь! – Кёрт встал – в одной руке вешалка, другая сжата в кулак.

Коди дрогнул, но не отступил. Ярость сжигала его изнутри, надо было выговориться.

– Я тебя больше не прикрываю, слышишь! Я не стану звонить в твою затраханную пекарню и врать, будто ты приболел и не можешь выйти на работу! Они же знают, что ты пьянчуга! Всем известно, что ты и гроша ломаного не стоишь!

Кёрт взревел и кинулся на сына, но Коди оказался проворнее. Кулак пропахал пустоту.

– Давай-давай, стукни! – Коди, пятясь задом, выбрался за пределы досягаемости. – Давай, старая сволочь! Только попробуй!

Кёрт качнулся вперед, зацепился ногой за ногу, рухнул на стол и с яростным воплем скатился на пол. На него дождем посыпались игральные карты и пепел.

– Давай! Давай! – подзадоривал обезумевший Коди.

Он подбежал к окну и распахнул ставни. Комнату затопил палящий белый свет, открывший взору грязный ковер, растрескавшиеся стены, обшарпанную мебель из комиссионки. Свет упал на Локетта-старшего, который пытался встать посреди комнаты на нетвердые ноги. Заслонив глаза рукой, он пронзительно крикнул:

– Убирайся! Катись из моего дома, сука! – Отец швырнул в Коди вешалкой для галстуков. Она врезалась в стену и свалилась на пол.

Коди даже не взглянул на нее.

– Выкачусь, – сказал он, тяжело дыша, но уже спокойным голосом, глядя мутными глазами на Кёрта, который загораживал лицо от солнца. – Выкачусь, не волнуйся. Но тебя я больше не прикрываю. Потеряешь работу – сам виноват.

– Я мужчина! – заорал Кёрт. – Не смей со мной так разговаривать! Я мужчина!

Теперь настала очередь Коди смеяться – горьким смехом оскорбленного человека. То, что умерло у него внутри, стало давить еще сильнее.

– Попомни мои слова. – Он повернулся к двери, чтобы уйти.

– Парень! – рявкнул Кёрт, и Коди остановился. – Радуйся, что твоя мать отдала Богу душу. Потому что будь она жива, то возненавидела бы тебя не меньше моего.

Коди мигом очутился за дверью, которая захлопнулась у него за спиной, как капкан. Сбежав с крыльца к мотоциклу, парнишка вдохнул полной грудью, чтобы прояснилось в голове. На миг почудилось, что его мозг втиснули в крохотную коробочку – малейшее давление, и все взорвется.

– Соседи, вы там рехнулись? – крикнул со своего крыльца Стэн Фрейзер. Над брючным ремнем нависало брюхо. – Что вы разорались?

– Поцелуй меня в задницу!

Сев на «хонду» и пнув стартер, Коди издал непристойный звук. Лицо Фрейзера стало малиновым. Он двинулся по ступенькам к Коди, но парнишка рванул с места так быстро, что мотоцикл встал на дыбы, а из-под заднего колеса в воздух полетел песок. Промчавшись через двор, Коди свернул на Брасос-стрит. Красная «хонда» пошла юзом, ее закрутило, развернуло, колеса оставили автограф на асфальте.