Кусака
Шрифт:
— Буэнос диас. Что еще? Я собираюсь в школу.
Вэнс кивнул.
— Выпускаешься, а? Небось, будущее-то расписал как по нотам?
— Я отлично разберусь.
— Да уж. Скорей всего, кончишь уличным толкачом наркоты. Хорошо, что ты взаправду крепкий омбре, Рики. Ты, может быть, даже научишься наслаждаться житухой в тюряге.
— Если я попаду туда первым, — сказал Рик, — то позабочусь, чтоб педики узнали: ты на подходе.
Улыбка Вэнса полиняла.
— А это что должно означать, умник?
Парнишка пожал плечами, глядя в пространство вдоль Второй улицы.
— Дядя, у тебя скоро будет облом. Рано или поздно легавые
Вэнс сидел совершенно неподвижно, с сильно колотящимся сердцем, а в дальнем уголке сознания начинали шевелиться неприятные воспоминания. Он не мог ударить Хурадо в живот — не только потому, что Хурадо был предводителем Гремучих змей, причина крылась глубже, на более инстинктивном уровне. Когда мальчишкой Вэнс жил с матерью в Эль Пасо, ему приходилось ходить из начальной школы через пыльный, жаркий, грязный Кортес-парк. Мать Вэнса днем работала в прачечной, их дом был всего в четырех кварталах от школы, но для него это путешествие превратилось в сплошную нервотрепку, в поход через жестокую ничейную землю. В Кортес-парке околачивались мальчишки-мексиканцы, и с ними — здоровый восьмиклассник Луис, у которого были такие же черные непроницаемые глаза, как у Рика Хурадо. Эдди Вэнс был жирным и медлительным, а дети-мексиканцы бегали, как пантеры, и наступил ужасный день, когда они окружили его, галдя и крича, а когда он заплакал, стало только хуже. Они швырнули его на землю и раскидали учебники. Другие ребята-гринго смотрели на это, но были слишком напуганы, чтобы вмешаться, и тот, которого звали Луис, потащил с Вэнса штаны — прямо с попки, с ног сопротивляющегося мальчугана, а остальные держали, пока Луис не стащил с Эдди трусы. Их напялили Вэнсу на голову, как надевают торбу с овсом лошади, и пока полуголый толстый мальчишка бежал домой, мексиканские ребята визжали от смеха, издевательски крича: «Бурро! Бурро! Бурро!» 1
1
осел — исп.
С тех пор Эдди Вэнс делал по дороге домой больше мили крюку, чтобы не заходить в Кортес-парк, и мысленно тысячу раз убил того мальчишку-мексиканца, Луиса. И вот Луис появился опять, только теперь его звали Рик Хурадо. Теперь он стал старше, лучше говорил по английски, и, несомненно, много лучше соображал — но, хотя приближался пятьдесят четвертый день рождения Вэнса, толстый мальчишка внутри шерифа узнал бы эти хитрые глаза где угодно. Это был Луис, он самый; он просто надел другое лицо.
Истина заключалась в том, что Вэнс ни разу не встретил мексиканца, который бы так или иначе не напомнил ему мальчишек, издевавшихся над ним в Кортес-парке почти сорок лет назад.
— Чего уставился, дядя? — бросил Рик вызов. — У меня что, вторая башка выросла?
Оцепенение шерифа сломалось. На него накатила ярость.
— Ах ты засранец моченый, я тебе сейчас и первую оторву!
— Ни хрена. — Но паренек напрягся всем телом, готовый удрать или драться.
«Наплюй!» — предостерег себя Вэнс. К таким неприятностям он не был готов — только не здесь, не в центре Окраины. Он быстро надел очки и хрустнул пальцами.
— Твои ребята таскаются после захода солнца в
— Последнее, что я слышал — тут свободная страна.
— Свободная для американцев. — Хотя Вэнс знал, что Хурадо родился в Инферно, в клинике на Селеста-стрит, то, что отец и мать парня были вне закона, тоже не было для него секретом. — Ты позволяешь своей шайке панков…
— Гремучие змеи — не шайка, дядя. Это клуб.
— Конечно-конечно. Ты позволяешь своему клубу панков, как стемнеет, ходить на тот берег. Будут неприятности. Я этого не потерплю. Я не желаю, чтобы всякие Гремучки ходили вечером через мост. Я понятно…
— Дерьмо! — перебил Рик. Он сердито махнул рукой в сторону Инферно. — Как насчет Щепов, дядя? Они хозяева в этом долбаном городе, так, что ли?
— Нет. Но твои ребята нарываются на драку, показываясь там, где их быть не должно. Я хочу, чтобы это прекратилось.
— Прекратится, — сказал Рик. — Когда Щепы перестанут наезжать сюда, бить людям окна и размалевывать краской их машины. Они устраивают на моих улицах черт-те что, а нам нельзя даже мост перейти без того, чтоб не получить трепку! Как насчет пожара? Как вышло, что Локетта еще не посадили?
— А так, что нет никаких доказательств, что поджег кто-то из Отщепенцев. Мы нашли только несколько кусков жженой тряпки.
— Дядя, ты знаешь, что подожгли они! — Рик с отвращением покачал головой. — Куриное ты дерьмо, Вэнс! Большой начальник, а? Ну так слушай! Мои люди держат улицы под наблюдением, и, клянусь Богом, мы отрежем яйца любому Щепу, какого поймаем! Компренде?
Щеки Вэнса покраснели от злости. Он снова стоял на поле битвы в Кортес-парке и смотрел в лицо Луису. Желудок свело от страха, но то был страх толстого пацана.
— Не думаю, чтобы твой тон мне нравился, парень! Об Отщепенцах я позабочусь сам. А ты просто держи своих панков по эту сторону моста, как стемнеет, усек?
Рик Хурадо вдруг отошел на несколько футов, нагнулся и что-то поднял. Вэнс увидел, что — рыжего петуха. Парнишка-мексиканец приблизился к машине, поднял петуха над ветровым стеклом и быстро, сильно сдавил птицу руками. Петух закудахтал, забил крыльями, из-под хвоста на ветровое стекло вывалилась бело-серая капля и потекла по нему вниз.
— Вот мой ответ, — вызывающе проговорил мальчик. — Куриному дерьму — куриное дерьмо.
Не успела белая линия доползти до капота, как Вэнс уже выскочил из машины. Рик сделал два широких шага назад, бросил петуха и напрягся, чтобы встретить надвигающуюся бурю. Петух, задушенно кудахча, опрометью кинулся под прикрытие куста юкки.
Вэнс, понимая, что подносит спичку к динамиту, все-таки потянулся сцапать парнишку за ворот, но Рик отскочил слишком шустро для шерифа и легко увернулся. Вэнс схватил пустоту, и вокруг него опять завихрилось видение Луиса и Кортес-парка. Он яростно взревел, занося кулак, чтобы ударить своего мучителя.
Но не успел он нанести удар, как где-то хлопнула дверь-ширма, и мальчишеский голос прокричал по-испански: «Эй, Рикардо! Помощь требуется?» За голосом немедленно последовал резкий щелчок, и кулак шерифа застыл в воздухе.
Он взглянул на противоположную сторону улицы, где на крыльце обветшалого дома стоял тощий парнишка-мексиканец в грубых хлопчатобумажных штанах, армейских ботинках и черной футболке. «Помочь, мужик?» — переспросил он, на сей раз по-английски, завел правую руку за спину и быстро выбросил вперед плавным, смазанным движением.