Кутузов
Шрифт:
Он кивнул казаку и пришпорил коня.
Капитан Анжели вспыхнул — так о нем при солдатах! Молокосос! Мальчишка! Но ничего не сказал, а, отъехав в сторону от дороги, стал слезать с коня. Проходившие егеря смеялись втихомолку:
— Не в бровь, а в глаз: энтот Анеужели и впрямь трус!
— Трус, да еще каких мало. Даве, в бою, все возле обоза только и спасался!
— А гляди, наш Михайло: даром, что молодой, а остер!
— Да, брат, и сметлив!
Небольшая молдаванская деревня Гречени — полтора десятка
Сначала до деревни доносились пушечные раскаты, и жители с ужасом ждали, что на Гречени налетят турки и предадут все огню и мечу. Потом все стихло, словно нигде не было никакой войны.
И вдруг однажды на рассвете появились русские войска.
Вся степь пришла в движение. Пушки, кони, люди, повозки охватили Гречени со всех сторон.
Вокруг нее стала лагерем армия генерала Румянцова.
Белые палатки, усеявшие степь, напоминали издали стадо гусей, слетевшихся на пастьбу.
Тихая, затерявшаяся в степи деревенька ожила. Ее мазанки заполнились генералами и офицерами. Хозяева уступали гостям чистую прохладную горницу: сами они все равно никогда не жили в ней. А солдаты уж устраивались кто как умел: в будяке и чертополохе, пожелтевшем на солнце, во дворе, у громадной — чуть поменьше хаты — плетеной кошелки, куда молдаване ссыпали початки кукурузы, или под одиноко стоящей каруцей, выискивая хоть какое-нибудь подобие тени. И обсуждали новую стоянку:
— Это называется у них — двор: ни сарая, ни гумна!
— Телега ихняя — каруца — и та вон жарится на солнцепеке.
— А молдаванину что? Он все равно колес никогда не мажет!
— И хоть бы деревцо! Солнце встанет — опять деваться некуда.
— А все-таки дома у них ладные, чистые. Вишь, окна и двери как размалеваны…
— Да что толку-то в чистоте, коли в избе настоящей русской печи нет. Один очаг в сенях.
— Нет, это хорошо, что варят в сенях: в избе чище!
— Чисто-то чисто, да красного угла у них нет…
— И спят где попало. Войлок по всей избе таскают. То ли дело у нас: печь.
— Ты все о холоде позабыть не можешь. Тут, брат, морозы поменьше, чем у тебя в Архангельске…
— Слышь, а как эта деревенька прозывается?
— Гречани.
— Выходит: „Гоп, мои гречаники“?
— Да. Наш Петра Александрович не зря подобрал такую — Гречаники: он любит все украинское, вырос на Украине!
— А знаешь, бабы тут схожи на украинок, ражие.
— Э, далеко куцему до зайца! — отозвался украинец. — Наша Одарка чи Пидорка як буря по хате носится, и кричит, и сокочет. А эта чуть ворушается и только одно знает: „Нушти русешти“.
— Верно, народ здесь тихий.
А кое-кто раздумывал о другом.
— Сказывают, турок отселе недалече.
— Эх, рогаток нет. Обставились бы ими — все надежнее от турка! — говорил старик гренадер, который еще никак не мог привыкнуть к тому, что генерал Румянцов уничтожил все рогатки. Раньше и на постое, и в бою пехота ограждалась ими от налетов
— Зря жалеешь, дядя! — возразил гренадер помоложе. — Петр Александрович верно сказал: рогатки — трусу заграда, храброму помеха!
— Пропади они пропадом, эти рогатки! — поддержал другой. — Ты их не перетаскивал в бою, так тебе можно хвалить. А как мы вшестером из нашего взводу таскали их, так несладко было. Бусурман только и глядит, как бы перво-наперво срубить переносчиков. А у нас руки рогаткой заняты и за оружие не взяться!
— Сказано: надейтеся не на рогатку, а на штык!
— Без них и обозу легше!
— Теперь обозу и так легко, — ворчал старик. — Провиант на исходе. Пустые мешки возят…
— Не пропадем: у молдаванина кукуруза есть.
— Привезут. На целый месяц привезут. Провиант идет! Обоз не поспевает за нами: ведь только намедни он через Прут перешел.
Армия Румянцова действительно находилась в довольно трудном положении: провианта при себе было только до 21 июля, а впереди и сзади стоял численно превосходящий противник.
Если бы действовать по европейским правилам, то надо было бы торопиться назад, навстречу обозу. А Румянцов, подойдя к Греченям, остановился: он ждал, когда подойдут обозы, которые отстали на шестьдесят верст.
При Ларге Румянцов воспользовался тем, что визирь еще не переправился с главными силами через Дунай, и ударил на крымского хана Каплан-Гирея, который командовал соединенными турецко-татарскими силами.
А теперь Румянцов принужден был выжидать. Он стоял, зная, что визирь тем временем переправится и соберет все силы, но не боялся этого, надеясь на свои войска.
На второй день стоянки у Гречени в полдень с юга донеслись пушечные выстрелы.
В бою турки обычно палили торопливо, без толку, а тут стреляли размеренно и не спеша.
Было похоже на салют.
Румянцов понял: радуются, что наконец пришел с главными силами сам визирь Халил-бей.
Русская разведка подтвердила это: Халил-бей переправился через Дунай у Исакчи. Туркам в конце концов удалось навести мосты: в этом году река разлилась так широко, что старики не помнили такого половодья.
Визирь с громадными силами в сто пятьдесят тысяч человек при ста сорока орудиях надвигался с фронта, а сто тысяч татар все время норовили напасть с тыла на армию Румянцова, в которой насчитывалось не более двадцати пяти тысяч человек при ста восемнадцати орудиях.
Казаки в тот же день донесли: визирь остановился у деревни Вулканешти, до которой от Гречени было восемь верст.
— Если Халил-бей раскинет у Вулканешти хоть одну палатку, я атакую его немедленно! — сказал своим генералам Румянцов.
Генералы знали, что Румянцов не побоится сделать это. Они запомнили, как на военном совете перед Ларгой командующий сказал: „Слава и достоинство воинства российского не терпят, чтобы видеть неприятеля и не наступать на него!“
Но генералы знали также, что Петр Александрович вместе с тем очень осмотрителен и осторожен.