Шрифт:
АНДРЕЙ САЛОМАТОВ
КУЗНЕЧИК
Посвящается А. Пронину "Пуля ему пробивает плечо, но тем вечером Сталора возвращается во "Вздохи" на гнедой лошади хозяина, тем вечером его
кровь пачкает тигровый мех, и той ночью он спит с розовокожей женщиной".
Хорхе Луис Борхес "Мертвый"
1
Конец ноября - уже не осень, но еще и не зима - время тяжелых депрессий у слабонервных и томительного ожидания перемен, даже у тех, кому нечего желать.
В это время где угодно можно услышать фразу: "да уж скорей бы зима..." Позади октябрьские
Анабеев щелчком выкинул сигарету, кашлянул в кулак и, сдвинув брови, позвонил в дверь. Открыла Люся.
Выглядела она как всегда неряшливо: вчерашний, а может, и позавчерашний пучок колтуном лежал на темени; засаленный до блеска ветхий халат был слишком коротким, и из-под него виднелась такая же ветхая комбинация. Вид ее можно было бы назвать жалким, если бы не расхлябанная, блатная поза. Люся смотрела на Анабеева вызывающе, и тот настроился на решительный лад.
– Можно?
– буркнул Анабеев. Не ответив, Люся тряхнула головой и прошла в свою комнату. Анабеев последовал за ней.
Закрыв за собой дверь, Анабеев осмотрелся. Последний раз он был здесь восемь месяцев назад. Тогда комната выглядела иначе. Вместо детской кроватки в углу стояла этажерка с пустыми бутылками внизу и самой дешевой косметикой наверху. Протертый до ваты диван, сейчас был задвинут в противоположный по диагонали угол и, видно, только сегодня накрыт чистым тканьевым одеялом. Вместо привычного трактирного бардака, на комоде, на оранжевой клеенке стопкой лежали белые пеленки, в другой стопке подгузники, рядом - спринцовка и две бутылочки с сосками.
Другим был и запах. Сложному букету, состоящему из ароматов всевозможных человеческих пороков, пришел на смену привычный дух жилья, где все подчинено распорядку дня новорожденного младенца.
Не готовый к подобной метаморфозе, Анабеев растерянно заулыбался. Слова, которые он придумывал весь день, вылетели из головы. После утреннего звонка Люси, после этого возмутительного вторжения в его семейную жизнь, Анабеев долго упражнялся на службе в красноречии. Благо, должность техника несуществующего отдела позволяла ему заниматься на работе чем угодно, вплоть до сочинительства романов.
Чтобы иметь более полное представление о результатах своих упражнений, Анабеев проделывал их в туалете перед зеркалом. Сколько справедливых упреков и железобетонных аргументов было выдвинуто им в свое оправдание. Что там шлюха и пропойца Люська? Ими можно было бы задавить даже непорочно оплодотворенную пресвятую деву Марию. Но декорации сменились, и это обстоятельство перепутало Анабееву все карты. Он набычился, сложил руки на груди и произнес совершенно бессмысленную фразу:
– Живешь, значит?
– Живу,- насмешливо ответила Люся,- твоего ребенка, вон, ращу. Иди посмотри, папа-аша.
Последнее слово было сказано с подчеркнутым пренебрежением, но Анабеев не только не обиделся, но и смутился, чего с ним не случалось уже лет десять.
Неловко, будто боясь оступиться, Анабеев пересек комнату и подошел к детской кроватке. На дне
– С чего ты взяла, что он мой?
– неожиданно разозлившись, спросил Анабеев.
– Знаю,- так же насмешливо ответила Люся. Она внимательно наблюдала за выражением лица Анабеева и с удовольствием отметила и растерянность, и тревогу.
Только промелькнувшая неприязнь к младенцу несколько разбавила ее радость.
– Да к тебе все ходили,- сказал Анабеев.- Мой! Еще чего-о!
Распаляясь, Анабеев говорил все развязнее, а Люсина реакция вполне соответствовала его интонации. Она сжала губы, подбоченилась и, когда Анабеев закончил говорить, процедила: - Я и на алименты подавать не буду. Или плати, как договоримся, или твоей жене все расскажу. Вот ей подарочек-то будет. Пять лет-то вы прожили, нет?
Сжимая и разжимая пальцы в кулак, Анабеев шагнул к Люсе, и та с криком: "Попробуй только!" - отскочила к двери. Анабеев скрипел зубами, поводил мощными плечами, демонстрируя свое физическое превосходство, но неожиданно чертыхнулся и быстро пошел к двери.
А Люся, вернулась к детской кроватке.
– Скажешь - убью,- убедительно сказал на прощанье Анабеев. Если бы хоть чуть сфальшивил в этой последней фразе, Люся, вероятно, ответила бы ему посвоему. Но Анабеев действительно рассвирепел. Даже перед десятью зеркалами он не смог бы заставить свое лицо побагроветь до такой степени.
Анабеев выскочил из комнаты и, пока возился с замком, услышал надрывные вопли Люси.
– Ну, чего вытаращился? Вон, твой папаша, сбежал. Беги, догоняй!
Ругаясь, Анабеев захлопнул, наконец, за собой дверь и начал быстро спускаться вниз по ступенькам.
На улице было препротивно. Дул сильный ветер. Даже не дождь - водяная пыль летела чуть не параллельно земле. Да ладно бы в спину, а то в лицо и левое ухо.
Пройдя метров десять, Анабеев попытался прикурить на ветру, но спички гасли, так и не успев разгореться. Тогда Анабеев зашел в подъезд соседнего дома, вытер мокрое лицо рукавом пальто и закурил. Между затяжками Анабеев награждал Люсю всеми известными ему грязными прозвищами, но легче от этого не становилось. Наоборот.
Воображение рисовало ему картины одна другой неприятнее. Анабеев по-своему любил семью - жену и годовалого сына. За пять лет супружества он привык к семейной жизни и уже не представлял себя в роли холостяка. Его пугала сама по себе вероятность перемен, поскольку Анабеев не любил скачков и поворотов в жизни.
Малейшим изменениям в заведенном распорядке он предпочел бы более суровый распорядок - второй срок воинской службы. С деньгами же было сложнее. Анабееву не только жалко было ежемесячно отдавать четверть зарплаты, его поразил сам факт: какой-то шлюхе Люське ни за что, ни про что отдать кровно заработанные... Да лучше публично подтереться ими и прослыть гусаром!