Квантун
Шрифт:
– Непременно будет судебным следователем, – уверенно заключил влиятельный господин.
Кондратий Яковлевич прикрыл ладонью лицо, тяжко взвыл. Знал статский советник, что карьеризм – сущее зло, дурманящее человека, попирающее все его моральные устои. Никогда прежде он и подумать не мог, что однажды станет заложником этой чумы.
«Власть портит людей», – подумал Воскресенский.
«Власть портит не всех людей», – твердо знал его покровитель.
– Итак, подытожим всё сказанное, – хозяин особняка поднялся из кресла и подошел к большому окну. – У вас есть одаренный помощник, которого прочат на ваше место. Ваша задача: сохранить за собой должность. Как этого достичь? Весьма просто: отстранить помощника от дел. Каким образом? Устроить
– Вы неправильно меня поняли. Я не хочу причинить ему вред, не хочу навредить его карьере. Я хочу остаться для него другом, учителем. Для меня это очень важно, как важно родителям сохранять в сознании ребенка явственность Деда Мороза.
– Вы, голубчик, многого хотите. Чтобы и волки у вас были сыты, и овцы целы. Так, знаете, не бывает. В жизни всегда чем-то приходится жертвовать. И вы не исключение, – философски заметил влиятельный господин. – Дети рано или поздно узнают, что Деда Мороза не существует.
Видя искреннее отчаяние статского советника, покровитель подошел к своему протеже и похлопал того по плечу. Милосердия хозяину большого дома было не занимать.
– Не переживайте, Кондратий Яковлевич, – без какой-либо иронии поддержал он родственника. – Я что-нибудь для вас придумаю.
Воскресенский с надеждой поглядел на человека, который мог практически всё.
ЧАСТЬ I
Черный тигр
1.Серебряный рубль
Молодой чиновник в черном касторовом сюртуке бодро шагал по Бибиковскому бульвару в сторону Бессарабской площади. Его темно-русая шевелюра авантюрно вздыбилась, оголив высокий, в меру пологий лоб. Узкий подбородок и слабо выраженные скулы визуально увеличивали череп, который при всей своей округлости относился скорее к мезоцефальному, нежели брахицефальному типу. Чистые, светлые, глубоко посаженные глаза устало и в то же время удивительно проницательно глядели по сторонам.
Недурной юноша с интеллигентными чертами лица какою-то редкостной красотой не отличался. Атлет в его фигуре также не просматривался. Скорее субтильный, чем полнокровный, он являл собою собирательный образ молодого человека конца девятнадцатого, но отнюдь не начала двадцатого века: мечтательно-меланхоличный, застенчивый и кроткий. Нынешние юноши всё больше пропитаны социалистическими идеями, а потому активны, как ртуть, до дерзости смелы и до упрямства бескомпромиссны.
Наш темно-русый чиновник – птица иная. На таких барышни обычно не заглядываются. Такие нынче не в моде. Зато такие прекрасно раскрываются в приватном общении как занимательные собеседники и эрудированные личности. Но это уже совсем другая история.
Весьма заурядная внешность делала Антона Федоровича Горского (так звали чиновника) чересчур заурядным, и если бы не печать благородства на ясной физиономии, потомственный дворянин имел все шансы раствориться в блёкло-серой толпе киевских обывателей. По этой причине год назад (сразу по окончании университета) он принял единственно верное решение: отпустить усы. Их носили практически все государственные служащие и подавляющее большинство интеллигенции. Une belle moustache считались одной из главных мужских гордостей того времени, а их отсутствие воспринималось как моветон. Несмотря на оптимистичные ожидания, усы выросли довольно жидкие и невнятные, чем неимоверно разочаровали своего обладателя. Молодой человек не без сожаления уяснил, что устойчивый волосяной покров лица не порадует его ближайшие лет пять как минимум. А было ему в ту пору уже двадцать семь. Большинство его сверстников к этим летам обзаводились первоклассными эспаньолками, брутальными бакенбардами и роскошными усами, а тут…
Так вот и получилось, что самой главной отличительной особенностью Антона Горского стали его претенциозные поперечные наплечные знаки коллежского секретаря и вызолоченные столпы закона в дубовых венках на концах бархатного воротника. Министерство юстиции обыватели обычно отождествляли или с прокурором, или с судебным следователем. Ни тем, ни другим молодой чиновник не являлся, но, будучи младшим кандидатом, занимал скромную должность письмоводителя.
Весу придавал и фрачный нагрудный знак (или попросту фрачник) с синим эмалевым крестом в белом ромбе с государственным гербом. Наглядное свидетельство об окончании Императорского Университета стало логическим завершением четырех нелегких лет сессий на юридическом факультете. Последние годы и вовсе выдались нервными: в самом начале 1901-го за участие в студенческих сходках 183 универсанта были отданы в солдаты. Это послужило прекрасным поводом для всеобщей забастовки, причём не только высших учебных заведений, но и промышленных предприятий. К студентам присоединились рабочие заводов и фабрик, подогреваемые революционными агитаторами. Особую силу стала набирать партия социал-демократов. Издаваемая ею газета «Искра» быстро завоевала сердца радикально настроенной молодежи и взбудоражила трудовой элемент или, как стало модно говорить, пролетариат. 1 мая вооруженные красными бантами и кумачовыми стягами толпы недовольных подданных провели по всей стране десятки демонстраций с самыми амбициозными лозунгами. Не стал исключением и Киев. Мая 6 дня в столице Древней Руси прошли многолюдные выступления, выдвигавшие не столько требования, касающиеся условий труда, сколько требования политические. У всех в одночасье открылись глаза, все с ужасом осознали, что страна катится в тартарары.
Осенью вновь забастовали студенты (благо Горский уже студентом не являлся). К универсантам теперь присоединились их коллеги из политехнического института. Разумеется, ни к чему хорошему это всё не привело. Ответные меры со стороны властей лишь добавили масла в огонь, усилив нарастающее недовольство Правительством.
В начале февраля этого года протесты рабочих, студентов, а также присоединившейся к ним «передовой» интеллигенции, обрели стихийный масштаб. Крещатик, Прорезная, Большая Владимирская и прочие центральные улицы города собрали порядка десяти тысяч бастующих, агрессивно призывавших свергнуть существующий монархический режим. В результате двух дней продолжительных провокаций тюремный замок получил в свое распоряжение несколько сотен арестантов.
И вот в таких, насыщенных событиями, буднях готовился впечатлительный Антон Федорович держать самый главный для себя экзамен – университетский. 31 мая 1901 года стало для него переломной точкой. Время строго разделилось на «до» и «после» этой даты, которая, по мере приближения, становилась всё мрачнее и страшнее. Впрочем, ничего ужасного в юридической испытательной комиссии не было – все ее члены относились к студентам с большой симпатией, никого не срезали. Потому что те, кого люто возненавидели и кого готовы были «потопить», давно отправились или в тюрьму, или в солдаты. Получив по всем дисциплинам «весьма удовлетворительно», Горский удостоился не только диплома первой степени, но и права на X классный чин, в который был незамедлительно произведен при поступлении на службу в Окружный суд к знакомому нам Кондратию Яковлевичу.
Впрочем, довольно копаться в прошлом молодого коллежского секретаря, потому как прошлое его более чем туманно и достойно отдельного повествования. Как-нибудь в другой раз.
Сейчас же вернемся на Бибиковский бульвар, а вернее на Крещатик, куда свернул темно-русый чиновник, оставивший фуражку в присутствии. Он направлялся в роскошную квартиру своего дяди на Николаевской улице. Вместо того чтобы немного сократить путь, пройдя через Анненковскую и Меринговскую, Антон Федорович из раза в раз педантично поднимался до начала Николаевской. Причиной тому служило маниакальное желание пройти мимо гостиницы «Континенталь», с которой у Горского были связаны весьма волнующие события в бытность его студентом.