Квинканкс. Том 2

Паллисер Чарльз

Гордясь своими познаниями, мистер Дигвид все же нередко сетовал — в особенности по возвращении из паба, что нынешнее его занятие недостойно талантов ремесленника, которыми он некогда славился.

Когда спустя три недели стало ясно, что Джоуи почти совсем поправился, я задался вопросом, сочтет ли мистер Дигвид нужным по-прежнему брать меня с собой в подземные экспедиции. Мысль до конца жизни заниматься этой работой меня отвращала, но другого способа добывать себе кусок хлеба я не видел: образование я получил самое скудное, а без капитала и в отсутствие влиятельных друзей нечего было и надеяться получить профессию, приличествующую джентльмену. Однако, подумалось мне, те неизвестные мне лица, оплатившие Дигвидам мое спасение и мое содержание, рано или поздно — на беду или на счастье —

наверняка объявятся, а до тех пор мне следует воспользоваться этим занятием как временной мерой. Оно имело и свои привлекательные стороны: конечно, я питал отвращение к грязи и запустению клоаки, но меня странным образом увлекала работа под землей, подлаживание своего времени к таинственным набегам приливов, ночные труды и дневной сон, знакомство с убежищами самых несчастных и обездоленных. В потаенных подземельях я чувствовал себя в полной безопасности, не страшась врагов, а кроме того, сам зарабатывал себе на жизнь; однако мною двигало и еще одно соображение, о котором тогда я имел лишь смутное понятие.

Однажды вечером в середине мая Джоуи объявил, что намерен завтра же отправиться в поход, и, невзирая на протесты миссис Дигвид, его отец дал на это согласие.

— Это означает, что я уже не нужен? — спросил я.

— А разве вы не против? — возразил мистер Дигвид.

Я слегка заколебался с ответом, и Джоуи это подметил.

— По мне, так это вам не больно подходит! — съязвил он.

— Придержи язык, — прикрикнула на него миссис Дигвид.

— Пусть не навсегда, но пока что меня это устраивает, — ответил я.

Мистер Дигвид одобрительно кивнул:

— Втроем куда надежнее.

— Все же, — осторожно вставила миссис Дигвид, — не очень-то правильно таким, как вы, зарабатывать на жизнь этим способом.

Джоуи взглянул на меня с усмешкой, в которой мне почудилась издевка.

— Как мы решим с деньгами? — спросил я.

Мистер Дигвид посмотрел на жену:

— Вот как мы подсчитали. Разделим наш заработок на пять частей. Вам с Джоуи причитается по одной, а я забираю остаток. С вас — восемь шиллингов за жилье и питание, вместе со стиркой.

Условия показались мне подозрительно щедрыми. По сути, это было признанием того, что деньги поступают им из другого источника. В лице Джоуи я уловил недовольство тем, что его уравняли со мной.

Так и постановили. Отныне моя жизнь потекла по этому странному руслу. И как бы часто я ни спускался под землю, испытанное в первый раз чувство ужаса до конца никогда меня не покидало. Это выглядело тем удивительней, что, невзирая на все опасности, данный образ жизни представлялся мне наименее рискованным. Я, по крайней мере, перестал быть игрушкой в руках слепой судьбы или несведущей жертвой тайного заговора; достигнув низшей точки человеческого существования, я тем не менее обнаружил, что способен выжить — и не посредством унизительного выпрашивания милостыни на городских улицах, но благодаря делу, которое требовало храбрости, умения и выносливости. Там, внизу, прихоти случая имели надо мной мало власти, и я не обольщался обманчивой свободой (так, как я ее понимал), поскольку не сомневался, что моей жизнью кто-то манипулирует — хотя и не знал в точности, кто именно. Пребывание в клоаке, конечно, задевало чувства, однако там я сталкивался с простыми физическими угрозами, мою гордость и независимость нимало не задевавшими; кроме ранения, болезни или смерти, других страхов они мне не внушали. Главное, чего я боялся — и вместе с тем страстно желал, — это обнаружения скрытой руки, направившей Дигвидов в мою сторону.

Мистер Дигвид так ловко управлялся со своими орудиями — с моей помощью и с помощью более опытного Джоуи, — что нам удавалось прочесать обширные пространства, имея довольно приличный улов. Мой доход после выплаты восьми шиллингов обычно составлял два-три шиллинга в неделю. Я пытался скопить сумму, занятую у Сьюки, однако мне это никак не удавалось, и я, не желая послать ей меньше требуемого, прекратил ей писать.

Со временем я начал понимать, почему мистер Дигвид столь часто посещает близлежащий паб.

— Необходимо себя прочистить, — говаривал он. — Работенка там очень уж высушивает нутро.

Я-то считал, что, наоборот, слишком увлажняет, но вполне сочувствовал его потребности после тьмы и тесноты подземелий оказаться в ярко освещенном и шумном «Борове и свистке». Миссис

Дигвид тоже находила свои занятия стиркой «иссушающими», а потому и она нуждалась в частых посещениях паба; остаток денег они тратили на пиво и джин; именно по этой причине, мне казалось, им и приходилось трудиться в поте лица. Они всегда зазывали меня с собой, но я поначалу уклонялся.

Когда же уступил, то выяснил, что мистера Дигвид а к этим частым визитам побуждали еще и профессиональные интересы: кабачок «Боров и свисток» на Петтикоут-лейн служил для членов Общества подземных старателей местом собраний. Здесь они обменивались сведениями относительно рабочих условий и здесь же учредили кассу взаимопомощи» куда делали взносы на случай несчастного происшествия или внезапной болезни.

Джоуи частенько отправлялся в паб вместе с родителями, однако большую часть времени проводил с ватагой мальчишек в поисках утиля или железного лома, который они сдавали старьевщикам. Он нередко попадал в ту или иную переделку, и родители не на шутку тревожились, что его затянут в какую-нибудь преступную компанию. Свои деньги он тратил в основном на одежду понаряднее и на табак, поскольку обзавелся с недавних пор трубкой. Повадки его изменились мало: со мной он держался по-прежнему холодно и даже враждебно, хотя под землей мы слаженно работали рука об руку. Как-то раз он позвал меня «потешиться с ребятами», но я отказался, полагая необходимым выдерживать между нами дистанцию.

Было легче всего уступить подобным искушениям и мало-помалу втянуться в тот образ жизни, какой вели эти добросердечные, радушные люди: они пользовались моментом и мало задумывались о будущем. Моя судьба, однако, должна была разительно отличаться от их судьбы ввиду моего происхождения. Я часто вспоминал о том, что если слова мистера Ноллота о завещании Джеффри Хаффама справедливы, то в таком случае по всем законам морали мне принадлежит огромное богатство и я, роющийся в отбросах в поисках медяков, по справедливости должен обладать одним из крупнейших в Англии состояний. Мысль преисполняла меня восторгом, однако с непонятным удовольствием я всячески ее опровергал, убеждая себя, что наличие подобного завещания ничем не доказано и, если оно не будет найдено, никаких шансов на восстановление своих прав у меня нет; как ни странно, но все эти препятствия делали мои воздушные замки более осязаемыми. Впрочем, в мечтах я заносился слишком высоко, а когда начинал сознавать полнейшую невероятность того, что завещание обнаружится (если оно еще существует или существовало вообще), меня охватывала безнадежность, и все мои красочные фантазии таяли без следа.

Кроме того, малейшая попытка заявить о себе повлекла бы за собой новые угрозы со стороны Клоудиров; я, испытывая соблазн последовать девизу хаффамовских пращуров искать спасение в противостоянии опасностям, находил все более привлекательными безвестность и обособленность, обретенные мною ныне.

Моя мечта, убеждал я себя, не сводилась к эгоистической жажде обогащения: я не забыл ничего из содеянного Клоудирами и Момпессонами над их противниками, и меня обуревало стремление воздать им по заслугам. Восстановление справедливости обуздает их гордыню и заставит если не раскаяться, то горько пожалеть о зле, причиненном мне и моим близким.

Мрачная отрада, с которой я созерцал похищенное Момпессонами богатство, порой побуждала меня отправляться по вечерам на Брук-стрит и расхаживать взад-вперед возле их дома. Что же, выходит, я тайно наблюдаю за теми, кто тайно меня обеспечивает? Ответа у меня не находилось. Несколько раз я видел, как сэр Персевал и леди Момпессон прибывали и отбывали в карете, а однажды заметил юную девушку, которая могла быть Генриеттой.

Лицезрение узурпаторов заставило меня вновь взяться за книги. Если мне суждено вернуть имение, я должен многое знать о Законах и Праве Справедливости. И потому, хотя по возвращении из подземных экспедиций ноги у меня подкашивались, большую часть досуга я проводил за чтением. Меня радовало, что хозяева, как правило, отсутствовали, и домик предоставлялся в мое полное распоряжение: уединенность была моей потребностью. (Жизнь бедняков, как я узнал, целиком протекала на людях, и Дигвиды не понимали моего желания оставаться наедине с собой.) И часто-часто, сидя в одиночестве у огня с раскрытой книгой на коленях, я думал о матушке и вспоминал наши счастливые времена, проведенные в деревне.