Кюхля

Тынянов Юрий Николаевич

– Ваше имя, отчество, звание?

– Протасов Иван Александрович, – пробормотал высокий.

– Не запирайтесь, – сказал Шульгин строго. – Вы Кюхельбекер.

Высокий молчал.

– Кто? – переспросил он.

– Кюхельбекер Вильгельм Карлов, мятежник, коллежский асессор, – громко сказал Шульгин, – а никакой не Протасов.

– Что вам от меня угодно? – пробормотал высокий.

– Вы признаете, что вы и есть разыскиваемый государственный преступник Кюхельбекер?

– Почему Кюхельбекер? – удивился высокий. – Я ничего не понимаю. Я от Анны Ивановны формальный

отказ получил, а потом меня схватили, а вы говорите Кюхельбекер. К чему все это?

– Не притворяйтесь, – сказал Шульгин. – Приметы сходятся.

Он вынул лист и начал бормотать:

– Рост высокий, глаза навыкате, волосы коричневые, гм, волосы коричневые, – повторил он.

У высокого были черные как смоль волосы.

– Что за оказия? – спросил Шульгин, озадаченный.

Высокий задремал, сидя в креслах.

– «Бакенбарды не растут».

Шульгин опять посмотрел на высокого. Бакенбард у высокого – точно – не было.

– А! – хлопнул он себя по лбу. – Понял. Выкрасился! Голову перекрасил!

Он позвал жандармов.

– Мыть голову этому человеку, – сказал он строго, – да хорошенько, покамест коричневым не сделается. Он перекрашенный Кюхельбекер.

Высокого разбудили и отвели в камеру. Там его мыли, терли щетками целый час. Волосы были черные. У Шульгина были нафабренные бакенбарды, и дома у него был спирт, который дал ему немец-аптекарь; спирт этот краску превосходно смывал. Когда старая краска начинала линять на бакенбардах, Шульгин мыл им бакенбарды, и краска сходила. Он написал жене записку.

«Mon ange, пришли немедля с сим человеком спирт, который у меня в шкапчике стоит. Очень важно, душа моя, не ошибись. Он во флакончике, граненом».

Высокому мыли голову спиртом.

– Полиняет, – говорил Шульгин, – от спирта непременно полиняет.

Высокий не линял.

Тогда Шульгин, несколько озадаченный, послал жандарма за Николаем Ивановичем Гречем. Николай Иванович становился специалистом по Кюхельбекеру.

Когда он вошел к полицеймейстеру, полицеймейстер, хватив полный стаканчик рому, сказал ему довольно учтиво:

– Прошу у вас объяснения по одному делу, а вы должны сказать сущую правду по долгу чести и присяги.

– Ваше превосходительство услышит от меня только сущую правду, – сказал Николай Иванович, слегка поклонившись.

– Знаете ли вы Кюхельбекера?

– Увы, – вздохнул Николай Иванович, – по литературным делам приходилось сталкиваться.

– Так. А вы его наружность помните?

– Как же, помню, ваше превосходительство.

Шульгин повел Николая Ивановича в другую комнату. На софе лежал высокий молодой человек и смотрел в потолок диким взглядом. Шульгин с сожалением посмотрел на его черную голову.

– Мыли, мыли, не отходит, – пробормотал он.

– Что мыли? – удивился несколько Николай Иванович.

Шульгин махнул рукой.

– Кюхельбекер ли это?

– Нет!

– А кто это?

– Не знаю.

Тогда молодой человек вскочил и закричал жалобным голосом:

– Николай Иванович, я ведь Протасов; вы ведь меня у Василия Андреевича Жуковского встречали.

Греч

вгляделся.

– А, Иван Александрович, – сказал он с неудовольствием.

Шульгин с омерзением посмотрел на высокого:

– Что же вы сразу не сказали, что вы не Кюхельбекер?

Он махнул рукой и пошел допивать свой ром.

В ту же ночь было арестовано еще пять Кюхельбекеров: управитель и официант Нарышкина, сын статского советника Исленев и два молодых немца-булочника.

Голов им не мыли, а Шульгин прямо посылал за Николаем Ивановичем, который к этому делу за неделю привык.

VI

В Валуевском кабаке сидел маленький мужик и пил чай, чашку за чашкой. Огромную овчинную шапку с черным верхом он положил на стол. Пот лился с него, он пил уже третий чайник, но по-прежнему кусал сахар, дул в блюдечко, а между тем подмигивал толстой девке в пестрядинном сарафане, которая бегала между столами. В кабаке было мало народу, и мужику было скучно. В углу сидели проезжающие: высокий, худощавый, в белой пуховой шляпе человек и другой – молодой, белобрысый. Пили и ели с жадностью. Мужик с любопытством смотрел на высокого.

«Не то из бар, не то дворовый. Из управляющих, видно», – решил он.

Высокий проезжий тоже смотрел на мужика внимательно, не столько на него самого, сколько на его шапку. Мужик это заметил, взял шапку со стола и, смутившись чего-то, надел ее на голову. В шапке сидеть было неудобно, и он скоро опять положил ее на стол. Высокий толкнул локтем белобрысого и кивнул ему на мужика. Он отдал белобрысому свою белую шляпу. Тот подошел к мужику.

– Эй, дядя, – сказал он весело.

Мужик поставил чашку на стол.

– Дядя, меняй шапку. Я тебе белую дам, ты мне черную.

Мужик посмотрел на белую шляпу с недоверием.

– А для чего мне менять, – сказал он спокойно, – чем моя шапка худа? Мне твоей не надо.

– Не чуди, дядя, – сказал белобрысый. – Шляпа дорогая, городская, в деревне по праздникам носить будешь…

– По праздникам, – сказал мужик, колеблясь. – А куда ж ее в будень? Засмеют меня.

– Не засмеют, – сказал уверенно белобрысый, взял со стола овчинную мужикову шапку и отнес ее высокому.

Высокий надел ее, улыбнувшись, потрогал ее на себе рукой, расплатился, и оба они вышли.

Проезжие давно летели по ухабам в лубяном возке, а мужик все еще примерял белую шляпу, рассматривал, клал на стол и старался понять, для чего это высокому понадобилось менять алтын на грош – белую пуховую шляпу на черную мужицкую овчину.

VII

Под Новый год Вильгельм подъехал к Закупу. Дорога была все та же, по которой он катался когда-то с Дуней, но теперь она лежала под снегом, вокруг были пустынные поля. До Закупа оставалось версты две-три, надо было проехать большую деревню Загусино. Все Загусино знало Вильгельма. Здесь жил его старый приятель Иван Летошников. Вильгельм остановился в Загусине немного отдохнуть, попить чаю, спросить, что слышно в Закупе.