Шрифт:
В Турции она мне сделала предложение. Руки и сердца. Совершенно неожиданно, в один из тех вечеров, когда, как в кино, «ничто не предвещало».
— Сядь на секундочку. — Женька в белом махровом халате, накануне подаренном мною, расцвеченном зелеными мультяшными лягушками торжественно опустилась на одно колено, достав из кармана коробочку. — Вот!
Два одинаковых золотых кольца, усыпанных бриллиантами, остановили мой внутренний диалог, наверное, на минуту. Женька в смешных лягушках немного смягчала серьезность момента. Лягушки подмигивали, мол, вот так, дорогая, у нас все не по-детски теперь.
— Я хочу прожить с тобой всю свою жизнь. Я тебя люблю. Ты будешь рядом со мной? Ты будешь свидетелем моей жизни?
Когда-то,
Мне очень понравилась эта мысль. Настолько одиноко мы живем эту самую жизнь, настолько важно, чтобы кто-то, самый близкий, был рядом. Мне нужен свидетель моих дней, недель, лет. Внимательный, заинтересованный, поддерживающий или порой осуждающий, но небезразличный свидетель того, как я иду из юности в зрелость, как я приду, если повезет, в старость. О чем я буду думать на этом пути, что станет моими Ватерлоо и Аустерлицем.
Наверное, счастье, когда свидетель постоянен. Когда вот этот, сопящий в подушку, человек знает о тебе гораздо больше, чем родители или друзья. Когда на двоих делится вид из окна поезда или иллюминатора самолета, кислое вино или сладкий неизвестный фрукт, внезапные слезы или неожиданная эйфория, обиды и гнев, награды и успехи, обычная усталость по вечерам, открытия и разочарования, надежды и страхи. И когда-нибудь, лет через сорок, встретить старость смешными бабульками, хранящими общий, такой значимый и уникальный, сундук драгоценных воспоминаний о мире, судьбе, жизни.
— Я хочу быть свидетелем твоей жизни! А ты?
— Хорошо. То есть — да! Я тебя люблю, — никогда не умела бурно выражать восторг, визжать, подпрыгивать или бросаться на шею, поэтому позже Женька рассказывала друзьям, что совершенно не поняла моей спокойной реакции. Мне нужно было как-то это осмыслить. Кольца были самыми что ни на есть настоящими, обручальными, дорогущими, скорее всего. Девочкино во мне пищало, что такое кольцо хочется носить, не снимая.
И что произошло? Для меня, бывшей замужем в «нормальных», гетеросексуальных браках, этот вопрос был достаточно серьезным. Получается, что бы мы ни делали, как бы мы ни жили, все это — понарошку? Да, мы надели кольца на безымянные пальцы. Но могли ли они считаться обручальными? Впервые за историю моих однополых отношений мне стало действительно больно. Я не хочу играть в семью. Не хочу молча понимать, что все, что нас связывает — условность для общества, в котором мы живем. Что мы друг другу официально никто. Ни прав, ни защищенности. Сколько бы лет мы не прожили под одной крышей… Ни юридического ни морального признания не будет. Даже если мы поженимся в одной из стран, где однополые браки разрешены, в России это будет недействительно.
Я не любила своих мужей так, как Женьку. Не была ни настолько готова к браку раньше, ни настолько ответственна. Тем не менее, союз с мужчиной был законен и давал мне исключительно привилегии в социуме. Союз с женщиной…
Вообще, это же сидит в нас, девушках, это же на подкорке сознания розовыми нитками вышито: обряд, церемония, свадьба, замуж, кольца, торжественность клятв… И, будучи лесбиянкой, могу заметить, что нитки эти автоматически не исчезают в ту же секунду, как девушка перестает любить мужчин. Любовь, романтика, союз. Не «пожить вместе», а «семья». А что может быть важнее в женской судьбе, чем семья? В природе женщины — сохранять. И обреченные самоубеждения: ну пускай так, но ведь мы-то знаем, что мы — семья, — горьки и обидны. Многое в нашей жизни определяется самосознанием, как национальность, но гражданином той или иной страны меня делает официальное признание этого гражданства государством.
Мысль
Для церкви такой союз — жизнь во грехе. Бог с ней, с церковью. Я не ратую за необходимость совершения обряда венчания, я согласна на том свете считаться одинокой грешницей. Но в этой жизни, в мире, где многое зависит от официальных документов, юридически подтвержденных прав и обязанностей, где без бумажки никому и никогда ничего не объяснить и не доказать, отстаивать свои права таким, как я, просто необходимо.
Но как? Парады в центре Москвы? Петиции? Апелляция к мировой практике развитых демократических государств? Как я, обычная лесбиянка, могу выбить из моей страны признание того, что моя семья — не фикция? Сколько лет должно пройти для того, чтобы старое поколение с ханжескими ценностями вымерло, и аура его менталитета имени «не пущать!» стерлась в сознании общества? Моисей водил по пустыне народ свой сорок лет. Мне через сорок лет, боюсь, ничего уже не будет нужно.
Грустная тема, веющая вьюгой безнадеги, но раз уж речь зашла о Моисее, то вернусь к теме наших путешествий. В Новый год мы рванули на Землю Обетованную из соседнего Египта, в котором, благодаря Женьке, сбылась еще одна моя мечта — Новый год под пальмами. Мы праздновали небольшой дружеской компанией, большая часть которой осталась в отеле в то время как мы втроем: я, Женька и Светка рванули на экскурсию в соседнее государство прямо в первый день наступившего Нового года.
Израиль, как незабываемое впечатление, начался для нас с таможни. Пройдя достаточно быстро египетскую границу, куча российских сограждан с сонно-похмельными лицами (посленовогодняя ночь с первого на второе января — у всех в глазах фейерверки и двузначные числа — количество выпитых накануне рюмок) выстроилась в огромную очередь под открытым небом у первого израильского блок-поста. Милые еврейские девушки-пограничницы в штанишках цвета хаки меланхолично разглядывали нас в бинокли, очередь двигалась редкими рывками, народ скучал. Где-то через час-полтора, проведенных на ногах, почти впритык друг к другу, когда все добрые новогодние шутки уже утратили свою прелесть, объединенная армия россиян, украинцев, казахов и редких, ошалевших от дискомфорта, иностранцев из «дальнего зарубежья», начала звереть. Те, кто пытался нагло прорваться в первые ряды к шлагбауму, встречал законное предложение от раздраженных соотечественников «получить в торец», «куда прешься? да я тебе, рыло очкастое, ща вломлю».
Ближе к началу очереди мы с Женькой и периодически пятнеющей красными всполохами Светкой были сжаты так, что дышать и шевелиться было попросту невозможно, пропуск каждой полураздавленной кучки людей за шлагбаум оглашался дикими воплями: «Прекратите давить!» «Здесь дети!»
Ноги, тем временем, отваливались, настойчиво тянуло в обморок. Счастливцы, миновавшие один кордон, сразу же попадали в другую, такую же выматывающую очередь, затем в третью, в четвертую… Я грустно махала платочком отчаливающей от пристани романтике данного мероприятия.