Лабиринт Данимиры
Шрифт:
Да, вредно.
Да, нельзя.
Но, как известно, если нельзя, но очень хочется, то можно. Бедная Снежка, должно быть, сильно устала от нерадостной весны, от невесёлой хозяйки, от одиночества, на которое я её обрекла, заблудившись в собственных переживаниях. Настало время исправлять ситуацию. Моего фамильяра надо было срочно приголубить и побаловать. Я пообещала Снежке, что этим вечером мы позволим себе больше, чем обычно.
— Мняум, шпроты! — облизываясь в предвкушении, простонала Снежинка, и адское пламя полыхнуло в
— М-м-м, розовое шампанское! — облизнулась в свою очередь я, и возможно, в моих глазах тоже что-то полыхнуло.
— Только чуть-чуть, в честь праздника, — смущённо пообещали мы друг другу.
Обрадованная кошечка снова начала гонять по углам тряпичную мышь, а я пошла искать в Интернете инструкцию по открыванию бутылок с шипучкой. Я как-то слышала страшную историю про бешеную пробку, которая одним выстрелом разбила люстру и поставила невесте огроменный фингал под глазом — не помню уж в каком порядке.
За вином и шпротами я решила съездить на Невский, в знаменитый «Елисеевский».
Пусть не будет гостей, не будет комплиментов и горы подарков, но можно же просто сделать этот день красивым.
Где-то в шкафу была припрятана новая, ни разу не стеленная льняная скатерть, украшенная роскошной широкой каймой с ирисами из «ришелье», в буфете скучал набор тарелок и бокалов из цветного стекла. У пригородных бабусь, торговавших у метро, можно было купить букет махровых пионов или изящных космей, а в магазине подарков на соседней с домом улочке продавались яркие ароматические свечи и прочие необходимые украшательства.
Да, день рождения решительно начинал мне нравиться.
В автобусе, идущем на Невский проспект, я встала у окна на задней площадке и повернулась к салону спиной. Из-под автобуса выбегала и уносилась вдаль гипнотическая серая лента, я рассеянно следила за её бегом и пыталась представить, что же там такое мог сочинить Левиафан. «Торжественная ода девице Данимире, написанная ко дню её совершеннолетия, каковое вряд ли прибавит ей ума и хороших манер». «Одна девица честных правил…»
Хорошо, что никто не видел моего лица — от воображаемых версий рот сам по себе расползался в широкой улыбке.
Разумный совершеннолетний человек, каковым я начала считать себя с сегодняшнего утра, испарился, едва я переступила порог «Елисеевского». Сначала я долго фланировала вдоль прилавков, глазея на витрины, декорированные таким образом, что провизия становилась произведением искусства, потом посидела под гигантским ананасом в центре зала, где взяла себе молочный коктейль с ананасовым же мороженным. Когда коктейль подошёл к концу, я с удовольствием похрюкала через трубочку, возя ею по дну высокого стакана. Затем я снова побродила по кондитерскому отделу и в результате не удержалась — набрала всего понемножку. И вовсе не потому, что так уж любила сладости, а просто потому, что выглядели они так мило, что сами по себе могли служить украшением стола.
Когда
— Барашек! — услышала я голос Ксении, и, обернувшись, увидела всю компанию: Ксению, Люду, Аню и Ангелину. Мартин, понятное дело, маячил за их спинами.
Встреча была нежданной. Я уже настроилась на штиль со Снежинкой, а ведьмы Мартина обычно общались в стиле «буря и натиск». К тому же я совершенно не понимала, что про меня думает Мартин. Действительно ли он поверил, что я не отталкивала его?
Честно говоря, я и не хотела видеть его до разговора с родителями. Странности внезапно стали казаться мне опасными. А что если я причиню ему реальный вред?
Я растерянно поздоровалась с ведьмами и, мысленно съёжившись, бросила на Мартина виноватый взгляд.
Он изменился. Выглядел Мартин как человек, недавно перенёсший тяжелейший грипп: впалые щёки, голубые полукружья под глазами, которые на осунувшемся лице стали казаться ещё больше. Какой-то он стал… прозрачный… Болел? Не мог же он до такой степени переживать нашу размолвку… или мог? И как теперь себя вести?
Но тут Мартин улыбнулся — едва заметно, краешками губ… глаза его были грустны и серьёзны, но ведь он мне улыбнулся!
У меня отлегло от сердца. Действительно, если бы он сердился, Ксения не стала бы меня окликать: при всём её уме и шарме Ксения слушалась Мартина как хорошо выдрессированная овчарка.
Может быть, робко подумала я, всё ещё можно исправить? То, что произошло две недели назад, — нелепица, бред, какое-то идиотское стечение обстоятельств… Неправда, что у нас нет времени. Мне просто нужна помощь родителей, и скоро всё разрешится.
От этих мыслей меня отвлекла Аня, заглянувшая в один из пакетов.
— О! Барашек затарился шампанским! — весело воскликнула она. — А закусывать будет шпротами — мадемуазель знает толк в извращениях! По какому случаю шикуем?
Мне ничего не оставалось делать, как признаться, что у меня день рождения.
— Вау! — завопили все, даже обычно молчаливая Люда.
— И сколько нам стукнуло?
— Восемнадцать.
Все снова закричали «Вау!», и я, смущаясь, поспешила добавить:
— Но я не праздную. Только чуть-чуть шампанского — вечером, дома.
Теперь раздалось дружное «Фу-у-у!»
— Ты сошла с ума, — прокомментировала мой лепет Ксения. — Встречать восемнадцать лет в одиночестве — как это глупо и бессмысленно!
Я хотела было возразить, что вовсе и не в одиночестве, но смолчала. Ни у кого из них не было фамильяра, вряд ли они смогли бы понять, как нам со Снежинкой хорошо вместе.
— Эх, где мои восемнадцать… — мечтательно протянула Аня, будто была глубокой старушенцией. Затем она окинула меня внимательным взглядом и с возмущением произнесла: — Нет, вы только посмотрите на неё! Наверняка она и вечером будет в таком же виде.